Все понятно. Две сотни врываются в кремль. Страшно. Шуйский, как вариант слушает своего близкого, доверенного человека и что? Людей посылает в Фили? Мстиславского идет убивать? Или бежит?
— Мало как-то.
— Так татей всяких еще окрест… Говорят, они дня за два в Москву пойдут, а там… Там, как жечь-то все начнут.
Вот это уже более логично. А если жечь, страшное начаться может. Так весь город потерять можно. Поджигателей сразу бы вешать, да только как поймешь кто из них кто.
— Ладно. Свободен. — Я махнул бойцам. — Уводите. Этого развязать можно. Но в отдельную комнату и под присмотром.
Те закивали, а я наконец-то, закончив все эти разговоры и расспросы, подошел к раненому Лыкову-Оболенскому и навис над ним. Самое интересное напоследок оставил.
— Ну здравствуй, князь Борис Михайлович.
Он на меня взгляд поднял, усталый, почти безжизненный. Облизал пересохшие губы, сглотнул.
— Здравствуй, Игорь Васильевич. Так же тебя по батюшке. Данилов. — Он кашлянул сухо.
— Что же ты в драку-то полез?
— Князь я. — Он вновь кашлянул. — Не пристало мне без боя сдаваться. Таким, как… Казакам всяким.
— Что же я, по-твоему. — Усмехнулся я ему в лицо. — Казак?
— Ты, нет. А люди твои. Все как один.
— Среди них и дворян много. Ошибаешься ты.
— Дворяне, казаки. — Он вновь облизнул губы. — Все одно. Я князь, боярин, не мне им кланяться.
— А мне поклонишься? — Буравил его взглядом.
— Тебе. — Он попытался рассмеяться, закашлялся. — Видел же я тебя раза три в жизни. Иван Федорович говорил, что никчемный ты человек, мот, рохля…
Я руку поднял, чтобы не чинили ему мои люди никакого зла за слова обидные, послушать хотел. Он тем временем продолжал.
— А смотрю на тебя. Как заново родился. — Вздохнул тяжело, рукой дернул, скривился. — Как тот, кого мне Мстиславский описывал, смог такое сделать? Если даже половина того, что я слышал, правда…
— Не знаю, что ты слышал, Борис Михайлович, но видишь, войско мое к Москве идет.
— Зачем тебе она? — Он качнул головой. — Зачем тебе эта девка? Вижу, ты же ради нее, ради Феодосии здесь.
— Ошибаешься. Я здесь ради того, чтобы Смуте конец поставить. А они… — Я скривился. — Вы, бояре, столько народу со свету сжили, столько потравили и порезали. Столько интриг. Она же наверху, да?
— Да… Не убили ее братья Матвеевы… — Он головой качнул. — Не выполнили приказ. Дурни.
— Что же ты. — Злость во мне закипала все сильнее. — Что же ты, князь, девку-то испугался, убить решил.
— Да на кой она тебе. Без нее тебе же проще. Ты же сам… — Он закашлялся, вздохнул тяжело. Я видел, что сознание постепенно покидает его. От тела шел жар. Раны давали о себе знать. — Бумаги все здесь. Все здесь. Говорил я Ивану Федоровичу. В Москве все надо было держать, там. А он все опасался, что от Шуйского или еще от кого придут. Силой мерятся с ним решат. А здесь, он в своей власти и этот его… — Он вновь облизнул губы. — Ты бы мне водички дал, а. А я бы тебе еще кое-что рассказал бы.
— Воды.
Смотрел, как поят его. Князь пил, хрипел, тяжело ему было. Но целую кружку выпил. Вздохнул тяжело.
— Догнал ты меня. Татарам девку я не передал, не пришли они твоей милостью. — Он мотнул головой. — Ляхи не успели, а ты… Ты Игорь, успел. Рюриковна она, кровь от крови, плоть от плоти. Свидетельства есть, бумаги все. Только… Только прах это все. Сейчас кто силен, тот и прав. Люди в любую дурь поверят. Вон… В Димитрия-то воренка, поверили.
— А я думаю, Борис Михайлович, что сила, она в правде. С кем правда, тот и сильнее. — Улыбнулся, перефразировав слова из известного фильма, вышедшего на смене девяностых и нулевых.
Он попытался рассмеяться.
— В правде. Ну так еще служанка ее есть. Врач, но он такой себе свидетель. Повитуха… Померла она. Три года как.
— Так что за история.
Он уставился на меня, улыбнулся безжизненно.
— Смешно. Здесь в тереме одна царевна сидит, как в сказке. А за рекой, в монастыре Новодевичьем, вторая. Ксения, знаешь про нее?
А это интересно. Не помнил я, что в известной мне истории с ней в это время было, а оказывается вот оно как. Как сложилось-то. Только… А что мне с ней делать? Она же не то чтобы царевна. Феодосия, если верить бумагам, дочь последнего Рюриковича, Федора. А Ксения тогда кто? Выходит, дочь человека, власть захватившего силой. Хотя если так подумать, натерпелась она ужасов немалых, что есть, то есть.
— Устал я. Раны тревожат, пусти отдохнуть, Игорь Васильевич. Я же не сбегу никуда. Куда мне. Набегался.
— Хорошо. Ты мне только скажи, а чего у вас с Филаретом-то вышло? — Смотрел на него пристально.
— С тестем. — Он закашлялся. — Да так, во мнениях не сошлись. Размяк он. Насмотрелся на Тушинский лагерь и решил, что лучше уж Царь крепкий, чем вся эта сволочь. Так-то… Так-то я с ним согласен. — Князь улыбнулся слабо. — Только мы Царя хотим другого, короля. И чтобы как там, как в Польше. Вольностей побольше. И будет тогда жизнь, слаще меду.
Ага, у тебя будет, а то, что тысячи людей помирать в бесправии будут и что магнат один, и слово его десятков слов простых шляхтичей стоит, тебе невдомек. Ясно все. Извечная проблема Руси Матушки. Бояре хотят воли побольше и наделов пожирнее, а простой люд да дворяне, как посмотрит на то, что творят эта хунта упырей магнатов, так за сабли берется и Царя сильного на престол ставит, чтобы он всю эту сволочь к ногтю прижал.
Да и не только у нас так. Многие королевства Европы через такое прошли. Центральная власть опирается не на самых богатых, которые грызутся и с ней и друг с другом похлеще бешеных собак порой, а на купечество и простых дворян.
— Увести. Перевязать и… постарайтесь, сотоварищи мои, чтобы не помер он от раны. Князь как-никак.
— Спасибо. — Прохрипел Оболенский. — Спасибо, Игорь Васильевич, уважил.
Его вывели.
Я вздохнул, посмотрел на стол, на оставшуюся охрану. Григория и писарей моих штатных явно не хватает. Бумаг здесь было очень и очень много. Подшивки целые с письмами с перепиской. Рядом лежали вестовые грамоты, которые Чепчугов к ляхам вез.
Абдулла, пока я допрашивал людей, притащил снизу еще и колдовские какие-то бумаги, стоял у дверей вместе с двумя бойцами.
— Чего нашел?
— Шайтан баба. Сихр она, точно сихр. Писания грязные. — Он скривился. — Нашли много