— Стой! — Я выкрикнул, останавливая своих людей.
Миг, и перед смертью Фома получил бы за свои слова таких подарков, что плевался бы кровью.
Люди, поняв кто приехал, расступились. Стояли, перешептывались. Слышал я имя свое.
— Игорь… Игорь Васильевич — Говорили в толпе.
— А, пришел… — Ощерился Фома. — Неужто сам петельку затянешь, а? Сам на себя ты не похож. Игорь.
Смотрел пристально, но мое внимание привлек другой человек.
Вышел вперед на полшага, тот самый старик, что где-то час назад к воротам приходил. Поклонился низко, в землю.
— Игорь Васильевич. Спасибо тебе за… За… Все. Только… — Он разогнулся, шапку мял. — Не прогневается ли князь? Мы же люди его.
— Иван Федорович? — Я улыбнулся старику. — Так случилось, старик, что были его, а теперь… — Выдержал паузу, подумал немного. Ну а что. Да черт с ним. — Были его, а теперь мои.
Удивление в глазах старика было огромным.
— Так что, умер господин, хозяин наш? — Перекрестился дед Егор. — Господь милосердный, сохрани душу его.
Чудно. Он их голодом морил, угнетал, человека лютого над ними поставил, который просто так мог и ударить и что угодно сделать. А все равно, молятся за него, уважают, чтут. Непостижима душа русского крестьянина.
— Нет пока, дед Егор. Но… Дел он много сотворил злодейских. Разбойник он, князь ваш.
— Все знаем, Игорь Васильевич. Но наш же. А что, царь его… Осудил?
— Пока нет. Да и есть ли царь?
— А… Василий же, Шуйский, как же?
— Старик. Мы в Москву идем, Собор Земский собирать. Царя будем выбирать. — Улыбнулся ему. — Смуте конец положим и жизнь-то ваша, да и наша. Всех людей наладится.
— Господь милостивый. Игорь Васильевич, вы ли это. — Он вновь в землю поклонился. — Смотрю, лицо-то, а не узнать. Такие речи. Смуте конец. Это же чудо.
Люди за спиной его все слышали, шептались все громче.
— Ну что, народ Хвилевский! — Я голос повысил. — Стоит пред вами человек. — Махнул рукой в сторону Фомы. — Говорят зла много сотворил. Разбойников учил, в заговорах и измене повинен. Людей убивал, мучил, творил непотребства всякие.
Люди переглядывались, молчали.
— А, не тяни, Игорюшка. — Прошипел злобно Кремень. — Затягивай петлю и вся недолга.
Я пропустил слова его мимо ушей. Все по закону, должно быть, по справедливости и по суду.
— Ну что скажете. Не робейте. Не будет вам за это ничего. Правда, она в конце концов, одолевает ложь. Добрый он человек или разбойник? А⁈
— Убийца. — Проговорила тихо, стоящая за спиной деда Егора, женщина непонятно возраста. Ей могло быть и тридцать, и пятьдесят. Не щадила жизнь крестьянская людей в те времена. Меняла быстро. От юности до старости очень уж очень короткий промежуток был.
Дернулась она, увидел слезы на глазах накатывающие. Повторила.
— Убийца, мужа моего по зиме плетью забил.
— Злодей. — Мужик средних лет тряхнул кулаком. — Дочерей моих… Ух… Была бы моя воля…
Люди выкрикивали обвинения, а Фома стоял, кривился, улыбался. Пару минут все это длилось, потом я руку вскинул.
— Тихо! Тихо, люди!
Толпа почти сразу умолкла.
— Слышу, много сотворил этот человек. А может, доброго кто про него скажет? Заступится?
Повисла тишина. М-да, сущий монстр ты Кремень. Ни одного слова о тебе местные сказать не могут хорошего.
— Ну что, все ясно вроде. Ничего хорошего ты за жизнь свою не сотворил, Фома Кремень. — Я неспешно двинулся к нему, смотрел на криво скалящуюся рожу.
Ох, в прошлой жизни своей видел я таких. Злобных, бесчеловечных. Маньяками их сложно назвать, здесь я в психологии и терминах не силен. Но встречались такие, кому причинять зло, внушать страх радостно. Аж трясет их, когда человека бьют. Что-то нечеловеческое в них. Старался таких всегда убрать. Если со своей стороны, то от себя. А если с вражеской — то от людей и из жизни, по возможности.
— Покаяние будет?
Он усмехнулся, только ничего не проговорил.
— Последние слова?
— Отца твоего, когда резал… — В глазах его я видел танцующие огоньки. — Когда резал по приказу Мстиславского, так радостно на душе было, что аж трясло.
Ах ты ж пес! Скрипнули мои зубы. Казалось, тот, прошлый я наружу рванулся. Хоть и трус он был и рохля. Но такое стерпеть даже он не мог.
Да, мне нынешнему в целом в душу это сильно не запало. Но сам факт, что какой-то хмырь похваляется, что отца моего убил. Нельзя такое спускать. Это не просто удар по авторитету, это плевок.
— Дайте этому упырю саблю. — Проговорил я холодно. — Сам все сделаю.
— Щенок… Да я тебя зарою… — Рассмеялся Фома.
Не знал он, кто против него стоит.
— Господарь. Он разбойник, убийца. Повесить и дело с концом. — Прогудел Пантелей, стоящий за моей спиной. — Недостоин он от твоей руки умереть.
— Он отца моего убил. А я его. — Холодно проговорил я. Добавил повторив. — Дайте этому упырю саблю.
* * *
Идёт 7й том, а напряжение не ослабевает. Книга, от которой нельзя оторваться.
В девяностых, он был опером и погиб, защищая невинного. Но не умер, а перенёсся в тело десятиклассника в наши дни. А значит история ещё не закончена. Он должен отомстить предателям и восстановить справедливость. Ведь у него есть собственный кодекс чести.
1 том: https://author.today/reader/470570 7 том: https://author.today/work/536286
На первые 6 томов большая скидка!
Глава 22
В лучах восходящего солнца я замер, ожидая, когда моему поединщику дадут оружие. Но никто из бойцов не торопился. Чтобы его оружие подняли на господаря, не дело это. Пока прямого приказа не дам, не дадут.
— Богдан, давай ты. — Холодно произнес я.
Казак заворчал, но подчинился. Подошел, вздохнул, вытащил оружие из ножен. Срезал путы с Фомы, молча вручил. Отошел.
Кремень ощерился.
— Дурак ты, как был, так и есть. Я же тебя бил. — Усмехнулся, крутанул саблю в руках.
Опыта у него было прилично, это видно было. Все же учил он разбойников здесь, у Мстиславского. Но, до французов, с которыми я имел дело, до голландца и самого Якоба Делагарди, уверен, ему было очень и очень далеко.
Я спокойно вытащил свою легкую саблю. Доспеха на нем не было, так зачем брать баторовку, с которой мне было не так удобно, как с этой.
— Думаешь, коли люди за тобой пошли, чудом каким… — Продолжал Фома. — Думаешь, за два месяца саблей махать научился?
Я молча двинулся на него, прикидывая, какую стратегию избрать. Скорее всего, он уверен, что легко меня одолеет. Злости в нем на десятерых и так выходит, что