Медсестры обложили их достаточно красноречиво и затейливо. И пошли дальше.
— Бабы! — фыркнул один громила.
— Дуры, — согласился второй.
И покатили дальше.
Главный врач, Агафон Игнатьевич Вершинин, встретил дорогих гостей уже входа, нервно переминаясь с ноги на ногу. Был он человеком лет пятидесяти, с умными, усталыми глазами, но сейчас эти глаза бегали от Ивана Павловича к Валдису и обратно, как у школьника, вызванного к директору. Руки главврача заметно дрожали.
— Товарищ Петров, этсамое! Товарищ… — он взглянул на мандат Валдиса, — … инспектор! Добро пожаловать в Смоленск, этсамое. Честь имею представиться — Вершинин, Агафон Игнатьевич, главный врач госпиталя. Проходите.
Прошли в больницу, поднялись на второй этаж, в кабинет главврача.
— Прошу… располагайтесь, этсамое.
Он сделал широкий, несколько суетливый жест к креслам, но сам остался стоять, будто не решаясь сесть без разрешения. Его взгляд то и дело возвращался к аккуратной папке в руках Ивана Павловича — он явно видел в ней разгромный акт проверки.
— Спасибо, Агафон Игнатьевич, — Иван Павлович сел, положив папку на колени. — Не беспокойтесь, мы не для формальностей. Ситуация в стране требует самого тесного взаимодействия.
— Конечно, конечно! — Вершинин поспешно кивнул, наконец опускаясь в своё кресло. Он поправил пенсне, которое от волнения съехало на кончик носа. — Мы делаем всё возможное. Оборудование, разумеется, устаревшее, медикаментов, этсамое, катастрофически не хватает, штат укомплектован на две трети… но моральный дух персонала высокий! — Он выпалил это почти как лозунг, глядя на Ивана Павловича с немым вопросом: «Достаточно ли?»
Валдис, стоявший у окна и безучастно смотревший во двор, слегка кашлянул. Вершинин вздрогнул, как от выстрела.
— Агафон Игнатьевич, — начал Иван Павлович мягко, но твёрдо, — мы здесь не для того, чтобы искать недостатки. Мы здесь потому, что через ваш госпиталь, как через ключевой узел, проходит поток раненых и больных с западного направления. И нас интересует не только текущая работа, но и… необычные случаи. Особые перевозки. Всё, что выходило за рамки обычного госпитального графика.
Лицо Вершинина побледнело. Он, очевидно, воспринял эти слова не как поиск информации, а как намёк на какие-то вопиющие нарушения, которые уже известны в Москве.
— Товарищ Петров, Иван Павлович… уверяю вас… — он проглотил комок в горле, — все санитарные нормы мы стараемся соблюдать! Да, этсамое, были случаи… были привозные больные с неясной этимологией, несколько случаев пневмонии с крайне быстрым течением… но мы немедленно, этсамое, изолировали, докладывали в горздрав… Никаких утаек!
Иван Павлович понял: врач встревожен не расследованием, а страхом за свою репутацию и госпиталь. Он решил сменить тактику.
— Агафон Игнатьевич, — он отложил папку в сторону, и его лицо стало почти дружеским, — я сам врач. Я знаю, что значит работать в таких условиях. Я не проверяющий из наркомфина. Я — ваш коллега. И мне нужна ваша помощь не как отчётность, а как экспертное мнение. Вы ведь здесь, на земле. Вы видите то, что не видно из Москвы.
Вершинин замер. Страх в его глазах начал медленно уступать место настороженному, но уже профессиональному интересу.
— Вы… о чём именно?
— О случаях, похожих на «испанку». О любых санитарных командах, прибывавших не по линии фронта, а… со стороны. О железнодорожных эшелонах, где могли перевозить не только раненых, но и… специальный медицинский груз. Возможно, под видом Красного Креста.
Вершинин задумался. Его пальцы нервно начали постукивать по столу. Страх перед проверкой отступил, уступив место другой тревоге — более глубокой, врачебной.
— Было… — наконец, тихо сказал он. — Недели две назад. Прибыл санитарный поезд, не наш, транзитный. Сопровождали его… странные люди. Не военные врачи. Говорили, этсамое, на ломаном русском, показывали какие-то бумаги с печатями. Выгрузили несколько носилок с больными… состояние было тяжёлое, цианоз, кровохарканье. Забрали, этсамое, их в отдельный барак, никого не подпускали. А потом… через день их не стало. Ни больных, ни тех врачей. Сказали — перевели в специализированный лазарет. Но какой лазарет? Я запросы посылал — следов нет.
Он посмотрел на Ивана Павловича.
— Я думал… думал, может, новая форма тифа, этсамое? Но симптоматика… она не укладывалась. И скорость… — Он покачал головой. — Они умерли все. За двое суток.
Иван Павлович и Валдис переглянулись. Вершинин только что подтвердил самое страшное.
— Агафон Игнатьевич, — сказал Иван Павлович, и в его голосе зазвучала твёрдая, почти командирская нота, — Насчет проверки вы не переживайте. Я уверен, вы ее пройдете. Мы будем рады, если вы поможете нам.
Вершинин выпрямился в кресле. В его глазах мелькнуло что-то давно забытое — решимость. Он кивнул.
— Что нужно делать, товарищ Петров?
— Прежде всего, рассказать все, что знаете… — тихо ответил Валдис.
* * *
Работы по организации карантина и поиску следов шла параллельно, на износ. Вершинин, получив поддержку и указания как действовать при выявлении «испанки», действовал энергично, но сводки были мрачными: единичные, но уже неоспоримые случаи «испанки» начали всплывать в городе.
Параллельно удалось узнать больше подробностей про загадочный поезд, который привез нулевых пациентов. Информация привела их на отдалённую ветку городского депо, куда свозили повреждённые вагоны.
Вагон, номер которого запомнил фельдшер, нашли быстро. Он стоял в стороне от основных линий. Это был не пассажирский, а товарный, переоборудованный под санитарные нужды — с проржавевшими насквозь дырками в стенах для «вентиляции» и следами небрежной побелки извёсткой.
Возле него, присев на корточки, копошился рабочий. Лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами и угольной пылью, в промасленной робе. Он что-то яростно отвинчивал большим гаечным ключом, ворча себе под нос.
— Здорово, хозяин, — окликнул его Валдис, подходя. — Этот вагон чинишь?
Рабочий поднял голову, оценивающе окинул их взглядом — чиновники, не иначе. Кивнул нехотя.
— Чиню. Да не починить его, почитай. Дохлая псина, а не вагон.
— А что с ним? — спросил Иван Палыч.
— Да всё с ним! — Рабочий плюнул под колёса. — Сцепка разбита, две стяжки лопнули, буферный брус треснул. Это ж не чинить, а новый делать надо! Да и внутри… — он поморщился, — как под бомбежку попал, не иначе.
— Внутри что? — спросил Валдис. — Лазарет?
— Да кто их знает. Возили, видать, козлов больных. После них и мыться-то страшно. — Он махнул рукой в сторону кучи тряпья и извести у вагона. — Вот, дезинфекцию проводили, хлоркой всё залили. А запах — вон он. В дерево впитался. Да и не моя это забота, с тряпкой внутри бегать. Я вон, — он кивнул на колесо, — по починке ответственным назначен.
Запах и вправду стоял стойкий — поверх едкого хлора пробивался сладковатый, гнилостный дух, знакомый Ивану Палычу по инфекционным баракам. Запах смерти и болезней.
— Мы внутрь зайдём, — сказал Иван