— Ну что, Дмитрий! — окликнул он, увидев меня. — Седлаешь коней уже? — И тут же продолжил. — А я уж, грешным делом, думал, что придётся свадьбу твою и Алёны переносить из-за войны этой. Но, видимо, Бог, — посмотрел он на небеса, — на нашей стороне.
— Я тоже рад такому исходу. Всё-таки все домой возвращаемся. — Я подошёл ближе. — Только вот… — Я сделал паузу, оглядываясь по сторонам. — Я тут собираюсь на пару дней задержаться.
Князь повернулся ко мне всем корпусом.
— Позволь спросить, зачем? — глаза его сузились, словно уже почувствовал что-то неладное.
Ещё думая над тем, что сказать будущему тестю, я решил не юлить.
— Лыков, — коротко ответил я.
Брови князя дёрнулись вверх. Я держал его в курсе ситуации с Лыковым.
— Лыков, значит… — протянул он задумчиво. — Думаю… так будет лучше для всех. — Он не спрашивал, что я собираюсь делать. Это было и так очевидно. — Береги себя, Дмитрий, — он хлопнул меня по плечу, но уже без прежнего веселья. — Алёна ждёт. Свадьба скоро. Не вздумай голову сложить из-за какой-то падали.
— Не сложу, — усмехнулся я. И больше мы эту тему не поднимали. А ближе к обеду рать князя Бледного снялась со стоянки. Грохот телег, ржание сотен коней, топот и пыль столбом — войско уходило на восток, к Нижнему.
Дружина оставалась на том же месте, где мы ночевали. Старшим я определил Богдана, тогда как Семена, Глава и Григория я позвал с собой.
— Глав, — я посмотрел на нашего разведчика, — дорогу не забыл?
— Ночью с закрытыми глазами пройду, — усмехнулся тот, запрыгивая на коня. — Я там каждую тропку выучил, пока за Лыковым приглядывал. Всё-таки почти неделю там по лесам бродил.
— Тогда по коням, — скомандовал я, и мы выдвинулись сразу, не теряя времени.
Поначалу ехали молча, но эта тишина стала меня нервировать, и я решил расспросить Глава о тех местах получше.
— Ты уверен, что сопротивления мы не встретим? — спросил я.
— Уверен, — ответил Глав. — Что уж говорить, крестьяне почти все разбежались. Поля пустые стоят, бурьяном поросли. А те, кто остался… те, почитай, рабы. Голодают.
— Я ж тебя про воинов спрашиваю, а не про баб, — проворчал я.
— Что с дружиной? — вмешался Григорий.
— Какая там дружина, — махнул рукой Глав. — Как я и говорил, двое у него осталось, таких же пропойц, как и он сам. Остальные сбежали, когда поняли, что денег не видать. Но я же об этом сказывал. Как и про жену его, что с детьми уехала, спаси её Господи, догадалась вовремя.
Я кивнул. Картина складывалась жалкая, но жалости во мне не было. Лыков перешёл черту. Он послал людей убить меня на дороге. А такое прощать нельзя.
— Приехали, — сказал Глав, когда начало уже темнеть. — Вон за тем перелеском деревня. А на холме усадьба его.
Мы спешились, привязали коней в густом кустарнике, чтобы не выдали ржанием, и осторожно, пригибаясь, вышли к опушке.
Деревенька выглядела так, словно по ней уже прошёлся Мамай. Покосившиеся избы, провалившиеся крыши, ни лая собак, ни мычания коров. Только кое-где из труб поднимался жидкий дымок, говоря о том, что жизнь здесь ещё теплится, хоть и едва-едва.
А чуть в стороне, на пригорке, обнесённый почерневшим от времени частоколом, стоял боярский терем. Ворота были закрыты, но, судя по перекошенной створке, держались они на честном слове.
— Тишина, — прошептал Семён, вглядываясь в сумерки. — Ни караула, ни огней на вышках.
— Спит охрана или пьяна, — отозвался Григорий. — А может, нет там уже никакой охраны.
И мы стали ждать… ждать, когда сумерки окончательно не сгустятся. И когда этот момент настал, а вдали послышался волчий вой, я тихо сказал.
— Пора.
Двигались мы с подветренной стороны. Правило простое, но в таком деле жизненно важное. Если у Лыкова остались собаки, они почуют чужаков задолго до того, как увидят.
Усадьба встретила нас тишиной. Мы подобрались к стене. Я кивнул Главу и тот ловко, без единого звука, взбежал по наклонному бревну, заглянул внутрь и махнул рукой, показывая нам, что всё чисто.
Перемахнув через забор, мы оказались во дворе.
Ни охраны, ни холопов, ни даже брехливой дворняги… Вообще никакой охраны.
— Допился, — прошептал идущий рядом Григорий, брезгливо оглядывая двор. — Сам себя в могилу загнал, дурак.
Я был согласен с ним. По-хорошему, можно было бы просто развернуться и уйти. Оставить Лыкова, потому как сам помрет. Но я уже не собирался отступать.
Вскоре мы поднялись на крыльцо. Доски заскрипели под ногами, предательски выдавая наше присутствие, но скрываться уже почти не было смысла.
Я и Глав синхронно подняли арбалеты, уперев приклады в плечи. Механизмы были взведены заранее, а болты с гранеными наконечниками ждали своего времени… Григорий встал у двери, оголив саблю. Семён с луком наготове прикрывал нас с лестницы.
Григорий не стал церемониться. Он просто дёрнул за ручку, и с силой распахнул дверь.
Мы с Главом шагнули внутрь, беря помещение на прицел. В горнице стоял такой смрад, что хоть топор вешай. А за широким столом, заставленным кувшинами и объедками, сидели трое. Боярин Лыков сидел во главе стола, а рядом двое его воинов. Видимо, те самые собутыльники, о которых говорил Глав. Все были пьяные в стельку. У одного голова лежала прямо в миске с кашей, второй бессмысленно ковырял ножом столешницу. Лыков, услышав грохот двери, попытался сфокусировать на нас мутный взгляд.
Реакция у них была замедленная, как у мух в сиропе. Но воины скорее на рефлексах, дернулись было к оружию, лежавшему на лавках.
— Дзинь! Дзинь!
Две тетивы пропели смертельную песню почти одновременно.
Болты вошли с глухим, чавкающим звуком. Один дружинник, так и не встав, рухнул лицом на стол, опрокидывая кувшин с вином. Болт торчал у него из груди. Второго отшвырнуло назад, к печи. Он захрипел, хватаясь руками за оперение стрелы, торчащей из горла, и сполз по стене, оставляя кровавый след.
Лыков остался один.
Он вскочил, опрокидывая тяжелый дубовый стул.
— ДА КАК ВЫ ПОСМЕЛИ⁈ — заорал он, брызгая слюной. Голос его сорвался на визг. — ВЫ ХОТЬ ЗНАЕТЕ, КТО Я ТАКОЙ⁈ Я ЛЫКОВ! Я БОЯР…
Договорить я ему не дал. Не было ни желания, ни времени слушать бредни человека, заказавшего мою смерть.
Шаг вперед. Резкий и короткий удар пяткой прямо в грудь. Вложился я, как говорится, от души, и он плюхнулся на задницу, ударившись затылком о край лавки. Но сознание не потерял, и уже пытался подняться, когда Григорий молча шагнул к нему.
Григорий поднял саблю, тогда как Лыков, увидев блеск стали, попытался отползти, задрыгал