Обратный путь давался мне куда тяжелее, чем бешеная скачка в погоне за серебром. Адреналин, который до этого глушил боль и усталость, выветрился, оставив после ноющую пульсацию в плече и тяжесть во всем теле.
Ночью, у ручья, я сделал всё, что мог в полевых условиях. Без котелка, чтобы вскипятить воду, без моих медицинских инструментов и трав, оставшихся в седельных сумках на другой лошади, я мало чем мог себе помочь. Пришлось действовать по старинке, промыл рану проточной водой, надеясь, что она достаточно чистая, и туго перетянул плечо лоскутами, нарванными из собственной нижней рубахи.
И рано утром, когда дорога стала более-менее видна, я сел в седло, а следом, плелся мой пленник Тишка, привязанный к моему седлу длинной веревкой.
Этот парень оказался на удивление разговорчивым. Видимо, удар головой о корень дуба вышиб из него последние остатки храбрости. Стоило мне только заикнуться о том, что будет, когда мы вернемся к моим людям, как его прорвало.
— Господин, молю! Не губи! — заголосил он, спотыкаясь на каждом шагу и едва поспевая за шагом лошади. — Христом Богом молю, не губи! Я ж не по своей воле, меня заставили!
Я молчал, глядя вперед. Мне даже не нужно было задавать вопросы. Страх лучший дознаватель, куда эффективнее раскаленного железа. Тишка боялся не столько меня, сколько того, что ждет его впереди. Он понимал — за нападение на дворянина по головке не погладят. И его ждёт… смерть.
— Это всё Лыков! — выкрикнул он, и я натянул поводья, заставив Бурана замедлить шаг.
Лыков. Боярин, которого князь Андрей Федорович вышвырнул с пира за оскорбление. Тот самый, что грозил мне войной за переманивание крестьян.
— Лыков, говоришь? — переспросил я.
— Он, господин, он! Истинный крест! — Тишка закивал так усердно, что я побоялся, как бы у него голова не отвалилась. — Он своих людей дал, дружинников, те, что в кольчугах были… А нас, мужиков простых, с деревень согнал. Сказал, дело верное. Говорит, купчишка поедет богатый, без охраны почти.
— Купчишка… — усмехнулся я. — А про то, что этот «купчишка» — дворянин Строганов, он вам не сказал?
— Сказал, — всхлипнул Тишка. — Потом уже сказал. Мол, этот выскочка поперек горла ему встал. Сказал, кто его голову принесет — тому пять рублей серебром даст. А кто живым возьмет — тому и все десять.
— «Значит, это был не просто грабеж. Это был заказ, — сообразил я. — Лыков не простил унижения на пиру. Не простил того, что его выставили за дверь, как шелудивого пса. И решил смыть оскорбление моей кровью, прикрыв это обычным лесным разбоем».
— А ты, значит, решил пять рублей заработать? — спросил я ледяным тоном.
— Да какие пять рублей, господин! — взвыл Тишка. — Мне б хоть живым уйти! Староста наш сказал: иди, Тишка, ты парень ловкий, авось и перепадет чего. А я ж не душегуб какой! Я ж только мешки помочь перекинуть…
— Помощник, — сплюнул я в дорожную пыль. — Твои «помощники» моих людей положили.
Тишка заскулил, что-то бормоча про нечистого, который попутал, и про голодных детей. Но я его не слушал, думая о том, что Лыков перешел черту. Одно дело споры из-за беглых крестьян — это решается в суде, пусть и долго и муторно. Другое дело вооруженное нападение на дороге и попытка убийства. Это уже война. И если он думал, что я сглотну, что испугаюсь и забьюсь в свою нору в Курмыше, то он совершил главную ошибку в своей жизни.
Мы двигались медленно. И Тишка, видя, что я не бью его и не обещаю немедленной расправы, немного осмелел и продолжал изливать душу.
— Он ведь, Лыков-то, злой как черт был, когда вернулся с Нижнего, — тараторил он, стараясь забежать вперед лошади, чтобы заглянуть мне в лицо. — Слуги сказывали, кубки бил, орал на весь терем. Кричал, что изведет тебя, что костьми ляжет, а Строганова в землю закопает. А потом позвал десятника своего, Прохора, и шептался с ним полночи. Вот Прохор-то и собрал нас…
— Прохор? Это тот, который с топором был? — спросил я.
— Не, тот с топором это Кузьма. А Прохор… он на коне был, во время нападения он в лесу остался, наблюдал. — Он сделал паузу. — По началу, когда мы серебро утащили, думали, что это он нас преследует.
— А ты, Тишка, откуда родом будешь? — спросил я.
— С Березовки я, барин. Лыковская деревня, почитай, в двадцати верстах отсюда.
— И много вас таких «ловких» с Березовки пошло?
— Да, почитай, мужиков десять набрали. Кого посулами, кого угрозами. Староста сказал, не пойдете — Лыков подати вдвое задерет. А куда нам деваться? Урожай в прошлом годе плохой был, и так лебеду жрали…
Я покачал головой. Типичная история: боярин самодурствует, а холопы расплачиваются своими головами. Но жалости к Тишке я не испытывал. Он сделал свой выбор, когда взял в руки нож и пошел на большую дорогу.
Лес начал редеть. Знакомые очертания деревьев подсказали мне, что мы приближаемся к месту засады. Когда мы выехали на ту самую поляну, где вчера разыгралась трагедия, я невольно задержал дыхание.
Тела убитых разбойников сложили в кучу прям у дороги. Над ними уже кружили вороны, оглашая лес карканьем. Мои люди не стали их хоронить, видимо не до того было.
Первым я увидел Семёна, он сидел на расстеленном плаще, привалившись спиной к колесу. Нога его была вытянута и забинтована тряпками. Рядом с ним, на корточках, сидел один из выживших дружинников и что-то варил в котелке над небольшим костерком.
Услышав стук копыт, Семён вскинул голову. Его рука инстинктивно дернулась к луку, лежавшему рядом, но, узнав меня, он бессильно уронил её на траву.
По его лицу расплылась слабая улыбка.
— Живой… — выдохнул он, когда я подъехал ближе и спешился, стараясь не морщиться от боли.
— Живой, Семён. И серебро вернул, — я кивнул на лошадь, где висели тяжелые мешки. — И «языка» привел.
Семён окинул его холодным взглядом, после чего приказал воину, что стоял у костра, заняться пленником.
Несмотря на усталость, нужно было осмотреть Семёна. Я сходил за инструментом, откинул край плаща, начал срезать перевязочный материал. Рана воспалилась, став горячей на ощупь.
— Скверно, Семён, — сказал я, глядя ему в глаза. — Если сейчас не почистим, останешься без ноги. А то и вовсе…
Договаривать я не стал. Он и сам всё понимал.
Я поднялся и оглядел выживших. Пятеро. Из них двое на ногах, трое — тяжелые. И я сам, с раной в плече.
— Так, слушать мою команду! —