Пока парни суетились, я тщательно вымыл руки, а затем, когда котел закипел, бросил туда инструменты. Пусть проварятся.
— Ну что, Семён, — я вернулся к десятнику, держа в одной руке кружку с хлебным вином, а в другой — нож, прокаленный на огне. — Будет больно. Очень.
— Не впервой, — подобрался он.
— Пей до дна, — помог выпить своему десятнику, чтобы хоть как-то уменьшить боль. Глаза его заслезились, но взгляд остался ясным.
— Режь, Дмитрий Григорьевич, раньше начнём, раньше закончим.
Я кивнул двоим дружинникам.
— Держите его. За плечи и за здоровую ногу. Крепко держите, если дернется всё испорчу.
Зрелище было не для слабонервных. Входное отверстие от стрелы затянулось коркой, под которой скапливалась всякая дрянь.
Приготовив крепкий солевой раствор, я начал промывать рану.
Семён зарычал сквозь стиснутые зубы, выгибаясь дугой. Парни навалились на него, прижимая к земле.
— Терпи, надо потерпеть! — приговаривал я, старясь работать как можно быстрее.
Вода смывала грязь и сукровицу, открывая истинный масштаб бедствия. Стрела вошла глубоко, но кость, слава Богу, не раздробила — лишь скользнула по ней, содрав надкостницу. Но проблема была в другом.
— Ага, вот ты где… — пробормотал я, увидев в глубине раны что-то темное. Пинцета у меня не было, пришлось действовать кончиком ножа и пальцами. Я подцепил инородное тело и медленно потянул.
Семён взвыл в голос, но я не остановился.
На свет показался кусок грязной, пропитанной кровью и гноем ткани. Обрывок штанины, который наконечник стрелы увлек за собой вглубь мышцы. Вот он, источник заразы. Оставь я его там и через три дня Семёна можно было бы отпевать.
— Всё, вытащил! — выдохнул я, отбрасывая мерзкий комок в сторону. — Самое страшное позади.
Я снова обильно промыл рану солевым раствором, вымывая остатки гноя, а затем щедро плеснул туда спирта, который всегда лежал в сумке с инструментом. И в этот момент Семён дернулся и обмяк, потеряв сознание от болевого шока.
— Так даже лучше, — пробормотал я.
Зашивать рану наглухо я не стал. Нужно было оставить отток для сукровицы. Наложил повязку, пропитанную всё тем же крепким солевым раствором.
Когда я закончил с Семёном, солнце уже коснулось верхушек деревьев, окрашивая лес в багряные тона. Но отдыхать было некогда. Меня ждали еще двое раненых.
Следующие пару часов слились для меня в бесконечную череду промываний, стонов, запаха спирта и крови. Одному пришлось зашивать глубокий порез на боку, другому вправлять вывихнутое плечо. Я работал как автомат, отключая эмоции, оставляя только голый профессионализм.
Когда последний стежок был сделан, на лес уже опустились сумерки. Я выпрямился, чувствуя, как хрустнула спина, и только тогда огляделся.
— Ночевать будем здесь, — объявил я, вытирая руки тряпкой. — Выставьте дозоры. Дров натаскать на всю ночь, огонь поддерживать большой.
Люди, шатаясь от усталости, побрели выполнять приказ.
Я же тяжело опустился на бревно у костра. И теперь моя собственная рана напомнила о себе.
Я стянул с себя кафтан, шипя от боли.
— Эй, Прошка! — позвал я одного из уцелевших, молодого парня. — Иди сюда.
Тот подошел, опасливо косясь на мою окровавленную рубаху.
— Иглу держать умеешь? — спросил я.
— Ну… лапти подшивал, господин, — неуверенно ответил он.
— Сойдет. Руки помой, спиртом протри… иглу тоже. Будешь меня штопать.
Прошка побледнел.
— Господин, да как же я… Я ж не умею, в живое-то мясо… А ну как испорчу?
— Не испортишь, — отрезал я, протягивая ему иглу с вдетой ниткой. — Я буду говорить, куда колоть, а ты делай. И не трясись ты так, не девку на сеновале щупаешь.
Процедура была, мягко говоря, не из приятных. Прошка, хоть и старался, но руки у него дрожали, а стежки выходили кривыми и неравномерными. Каждый прокол кожи отдавался болью, и я сидел, вцепившись здоровой рукой в бревно, словно вымещал свою боль на нём.
— Ближе край бери… Тяни… Теперь узел… Еще один…
Когда он закончил и перевязал плечо чистой тряпицей, я был мокрым от пота, настолько, что казалось будто вышел из бани.
— Молодец, — выдохнул я, накидывая кафтан на одно плечо. — Считай, боевое крещение прошел.
— Эм… спасибо, — растерялся Прошка, после чего я налил ему хлебного вина, для успокоения нервов. И когда он залпом выпил всё содержимое, я налил уже себе. И тоже выпил.
Сил больше не было. Я ощущал не только физическую, но и моральную усталость. Поэтому я привалился спиной к стволу дерева, вытянул ноги к огню и провалился в сон, даже не заметив этого.
— Дмитрий Григорьевич… Дмитрий Григорьевич!
Голос пробивался сквозь сон. Кто-то тряс меня за здоровое плечо. Я дернулся, открывая глаза, и тут же схватился за рукоять сабли.
— Тихо, тихо, свои! — надо мной склонилось лицо Семёна.
Десятник полусидел-полулежал рядом.
— Ты чего вскочил? — спросил я севшим после сна голосом.
— Поешь давай. Парни кашу сварили, — произнёс Семен.
Я огляделся. Костер горел… вокруг спали мои люди, кроме часового, маячившего тенью у края поляны. Перед моим носом появилась деревянная миска, от которой шел умопомрачительный запах.
— Спасибо, — я принял миску.
— Тебе спасибо, Дмитрий, — по-доброму произнёс Семён. — Если б не ты… сгнили бы мы тут все.
Я зачерпнул ложкой горячее варево. Простая каша с салом казалась сейчас вкуснее любых боярских разносолов.
— Ешь давай, — буркнул я с набитым ртом. — Нам завтра до дома дойти надо.
* * *
— Дмитрий Григорьевич, — позвал меня один из дружинников. — Видать уже ворота.
Я поднял голову. Действительно, впереди, за поворотом дороги, показался частокол Курмыша. Но сейчас возвращение не приносило радости.
На башне нас заметили еще издалека и ворота начали медленно, со скрипом отворяться.
Мы въехали внутрь.
Обычно нас встречали шумом, криками… Но сегодня, сегодня люди, видя наши понурые фигуры, перевязанных раненых и, главное, телегу, накрытую рогожей, из-под которой торчали сапоги мертвецов, замолкали.
Я спешился у своего терема. Ко мне уже спешили Богдан, Ратмир и Лёва.
Богдан подошел ближе, оглядывая наш побитый отряд.
— Кто? — коротко спросил он.
— Лыков, — выплюнул я это имя. — Нанял разбойников. Хотел серебро забрать и меня кончить.
— Я соберу людей, — произнёс Ратмир. — Мы вырежем их, всех до единого.
— Не сейчас, — отрезал я. — Сейчас раненых лечить и мертвых хоронить. Виру семьям выплатить. Щедрую виру. Чтобы ни одна вдова, ни одна мать нужды не знала. Серебро есть, — я кивнул на мешки. — Не жалеть. — Я повернулся к Богдану. — Распорядись. Похороны завтра. А сейчас… Семёна ко мне в терем заносите!
Пока дружинники вместе с Лёвой, переживающим за отца, аккуратно переносили Семёна в дом, я