Поиск фамилий занял пару минут. Кто визировал акты плавки и пробы в дни аномального «угара»?
Вот он. «Пробирный мастер И. Синицын». Березовский завод: май, июнь, июль. Везде, где потери превышают разумные пределы, стоит этот автограф.
Беру другую папку. Нерчинск. Тысячи верст от Урала, иные руды, но почерк тот же. Взлет «угара» в конце месяца и подпись: «Старший мастер И. Синицын». Сверив даты, я присвистнул. Сентябрь — Березовский. Октябрь — Нерчинск. Ноябрь — снова Урал.
Господин Синицын на месте не сидел. Его перебрасывали с завода на завод как ценного кадра. Кризис-менеджера по хищениям.
Вместо разрозненной самодеятельности вороватых приказчиков передо мной предстала отлаженная машина, настоящая артель. Кто-то в Горном департаменте целенаправленно расставлял «своих» людей на ключевые позиции. Плавильщик бодяжит, пробирщик подтверждает чистоту, управляющий списывает «угар», а прибыль течет рекой.
Рядом с Синицыным в список легли еще две фамилии — Петров и Вольф. Они мелькали в «плохих» отчетах, сменяя друг друга в бесконечной ротации кадров, скрепленной круговой порукой.
Глядя на эти имена, я понимал, что это уже не воровство, а государство в государстве.
Осознание масштаба немного выбило из колеи. Десять процентов от добычи всей Империи — это сотни пудов золота. Миллионы рублей. Бюджет, способный вооружить армию, построить флот или купить любого чиновника, судью и наемного убийцу.
Люди, оперирующие такими суммами, сантиментами не страдают. Для них человеческая жизнь — бухгалтерская погрешность. Узнай они, что какой-то ювелир копается в их схемах… Меня не просто убьют. Сотрут. Шпионаж, ересь, государственная измена — повод найдется. Усадьба сгорит, а пепел развеют.
Взгляд упал на железную дверь лаборатории. Она казалась надежной, но против такой силы железо бессильно.
— Ну что, господин Синицын, — прошептал я, сжимая набалдашник трости, чтобы унять дрожь в пальцах. — Ну и наследили…
Я обвел ручкой его фамилию.
— Поглядим, как вы будете оправдываться, когда я положу ваши слитки на весы и капну на них царской водкой. Химию не подкупишь. Вопрос лишь в том, удастся ли вам подкупить палача.
Журнал захлопнулся. Впереди — Камни. Изумруды и малахит. Там, где цена зависит от субъективного взгляда оценщика. Там наверняка меня ждали следы старого знакомого, господина Боттома.
Третья неделя мая утонула в дождях. Вода бесконечно шумела в водосточных трубах, и этот звук, проникая через вентиляционные шахты даже в мое подземелье, создавал усыпляющий фон. Я перешел к самой тонкой и скользкой части ревизии.
Золото поддается весам. Пробу легко выявить кислотой. Камень же — сплошная загадка. Его цена зависит от красоты, чистоты, игры света. А красота в отчетах — понятие растяжимое.
Папка с отчетами по добыче изумрудов на реке Токовой легла на стол. Место легендарное, способное рождать кристаллы, готовые поспорить с колумбийскими.
Чтение ведомостей вызывало полную горечи усмешку. Картина до боли знакомая, словно я вернулся в свою молодость, в конец восьмидесятых, в умирающий советский НИИ. Схемы вечны. Тогда тоннами списывали спирт на «протирку оптических осей» и оформляли «бой» дорогостоящих кристаллов, пока завхоз Петрович виртуозно превращал новый осциллограф в груду запчастей по документам, отправляя сам прибор на дачу к директору.
Времена и названия должностей меняются, суть остается прежней.
«Добыто смарагдов: 10 фунтов. Сорт первый (чистой воды) — 0. Сорт второй (с мутью) — 5 золотников. Сорт третий (негодный, в породе, трещиноватый) — 9 фунтов 90 золотников».
Девяносто девять процентов добычи — мусор. Брак. Щебень.
Следующий год — то же самое. Третий — аналогично.
Бумаги полетели в сторону. Как ювелир, я прекрасно знаю: природа подчиняется закону больших чисел, нормальному распределению, как сформулировал бы это Гаусс. Идеальных камней мало, но они существуют всегда. Богатая жила физически не может выдавать на-гора исключительно шлак — это противоречит геологии.
Если добыть тысячу кристаллов, среди них обязательно найдется десяток шедевров, сотня хороших и триста средних. Остальное — мелочь. Это закон.
Здесь же царила аномалия. Высший сорт исчез, испарился. Словно Урал вдруг обиделся на Императора и объявил забастовку.
Пришлось копнуть глубже, подняв архивы пятилетней давности. И тут статистика выровнялась: в отчетах замелькали «смарагды отменные» и «штуфы богатые». Казна получала прибыль.
Что же случилось три года назад? Истощение жил?
Отчеты штейгеров, работающих в забое, говорили об обратном. Скупые строки — «порода идет крепкая, слюдяная, признаки богатые» — свидетельствовали не об истощении, а о перспективе. Камни есть. Их добывают. Но до министерского стола они не доходят.
Механика процесса для меня, бывшего советского человека, была ясна.
Старатель приносит горсть зеленых кристаллов. Приемщик, заметив среди мутных осколков крупный, чистый изумруд, безапелляционно заявляет: «Мусор. Внутри трещина. Видишь? Цена — копейка». Старателю деваться некуда, он спорит, но сдает. Приемщик списывает камень в «брак», платит гроши, а сокровище оседает в кармане жилета.
Или еще проще: в отчетах фиксируют общий вес. «Добыто ведро камней». А что внутри — драгоценная галька или пустая порода — знает только держащий ведро.
Лучшие экземпляры изымают сразу, на месте, не регистрируя или подменяя дешевым кварцем, слюдой, бутылочным стеклом того же веса. А потом эти неучтенные шедевры всплывают… Где?
Я вспомнил кабинет Боттома. Его «камень-загадка», демантоид, отсутствующий во всех описях. «Старатели принесли. Случайно».
Боттом — управляющий фабрикой, канал сбыта, воронка, куда стекается «неучтенка». Он гранит камни (или продает сырьем) коллекционерам — Юсуповым, иностранцам, купцам. Мимо казны.
Как же все это старо как мир.
Вспомнился мне один случай. Конец восьмидесятых. Я тогда ездил на севера с геологической партией — проверяли приборы, настраивали оптику. Вечером у костра, под спирт, разговорился со старым геологом, Геннадичем. Он тогда уже на пенсию собирался, терять ему было нечего.
Рассказал он мне, то ли байку, то ли замаскированное воспоминание о том как они в семидесятых нашли богатейшую россыпь в глухой тайге. Золото там лежало чуть ли не под мхом. Копни — и блестит. По закону они должны были застолбить участок, составить карту, отправить радиограмму в центр. Прилетели бы вертолеты, поставили бы драгу, перерыли бы тайгу, а геологам дали бы премию — рублей по триста и грамоту.
А они сделали иначе. В отчете написали: «Участок бесперспективен. Признаков промышленного содержания нет». И карту составили так, чтобы никто в здравом уме туда не полез.
Зато сами каждый год, в отпуск, брали ружья, рюкзаки и шли «на охоту» или «за кедровым орехом». Уходили в тайгу на месяц.