Третья позиция. «Древо Жизни» для вдовствующей Императрицы. Мой пропуск в высшую лигу, золотой билет ко двору Марии Федоровны. Пока есть только концепт — термочувствительные листья и портреты внуков в раскрывающихся бутонах. Реализация потребует кропотливого труда. Эмаль, чеканка, точная термомеханика.
Четвертая. Моя личная одержимость. Демантоид. Камень Боттома. Он лежал в сейфе. Руки чесались заняться огранкой, сделать шедевр для себя, но время… Время утекало сквозь пальцы, как вода.
И, наконец, пятый пункт.
Винтовка.
Ствол, оптическая схема прицела. Настоящий инструмент войны. 1812 год неумолимо приближался. Мне нужен работающий прототип. Полигонные испытания. И люди. Снайперская группа. Их нужно найти, отобрать, научить работать с оружием, опережающим эпоху на полвека.
Голова шла кругом. Я всего лишь человек. У меня один мозг и две руки. Я — ювелир, а не многорукий Шива.
— Мне нужен штат, — прошептал я в пустоту кабинета. — Мне нужны соратники, те, кому можно делегировать мысли.
Взгляд упал на окно. Внизу, на плацу, граф Толстой продолжал муштровать новобранцев. Он орал, махал руками, его энергия била ключом. Он решал свою задачу грубой силой и харизмой. Мне же предстояло решить свою интеллектом.
Придется жестко расставить приоритеты. Иначе я сгорю. Сначала доклад — это вопрос выживания. Юсупов — после, это вопрос репутации и денег. Древо — по остаточному принципу. Винтовка — в ночные смены. А демантоид… камень пролежал в земле миллионы лет, подождет еще пару месяцев.
Делегировать. Единственный способ не сойти с ума.
Закат окрасил усадьбу в тревожные багровые тона. На столе ровно гудела лампа Арганда — я все-таки перетащил третью из лаборатории, нечего качественной пылиться без дела. В конусе яркого, белого света дорабатывался эскиз запонок, пока снизу доносились приглушенные звуки мирной жизни: звон посуды в руках Анисьи и неугомонный треп Прошки.
Пасторальную симфонию разорвал нарастающий стук копыт. Кто-то гнал лошадь галопом, не разбирая дороги, выжимая из животного последние силы.
Спустя минуту в дверь кабинета деликатно постучали. Лука вошел, держа пакет с сургучным двуглавым орлом, словно святыню — бережно, едва ли не с трепетом.
— Посыльный, — доложил он, в его голосе сквозило священное уважение к мундиру. — От Государя.
Плотная, дорогая гербовая бумага легла в ладонь. Началось. Механизм запущен.
Сургуч поддался с хрустом. Внутри — единственный лист. Текст, выведенный безупречным почерком канцеляриста, напоминал печатный шрифт.
«Его Императорское Величество желает видеть мастера Саламандру завтра, в полдень, в Гатчинском дворце. По вопросу, переданному через адъютанта».
Коротко и сухо.
Однако ниже, под официальным протоколом, обнаружилась приписка. Другая рука. Летящий почерк, изящные завитки.
«Вдовствующая императрица Мария Федоровна также выражает надежду на беседу касательно ее скромных умений ювелира».
Одно письмо от двух людей? Не припомню такую практику. Письмо легло на стол рядом с чертежами.
Двойной вызов. Сын и мать.
Гатчина. Любимая резиденция Павла, превращенная Марией Федоровной в свой личный бастион, замаскированный под райский сад.
Ситуация прояснилась: намечался перекрестный допрос. «Семейный совет» Романовых. Меня брали в клещи два самых влиятельных человека России. Александр жаждал правды о казнокрадстве и «черной дыре» в бюджете. А вот что нужно Марии Федоровне? Нет никаких догадок.
Предстоял экзамен высшей категории сложности. Права на ошибку и пересдачу история мне не предоставит.
Я поднял взгляд на замершего в ожидании Луку.
— Передай посыльному: я буду в срок. Распорядись готовить парадную карету. Завтра мы едем в Гатчину.
Он поклонился и бесшумно исчез.
Завтра в полдень момент истины, решится судьба доклада. Мне предстояло убедить Царя запустить маховик репрессий, доказав, что колонки цифр в моем отчете — не бред сумасшедшего, а диагноз системе.
И параллельно — очаровать Императрицу.
— Ну что, Ваше Величество, — прошептал я в пустоту. — Вы жаждали правды? Боюсь, она встанет вам поперек горла.
Подойдя к темному окну, я вгляделся в ночь. Усадьба погрузилась в сон, лишь на сторожевых вышках ровно горели огни.
— Спокойной ночи, Толя, — прошептал я своему отражению в темном стекле. — Выспись. Ох и тяжко будет завтра…
Глава 19
Рассвет так и не наступил — небо просто сменило черноту на грязную серость, напоминающую застиранную шинель. Зарядивший с ночи дождь раздражал. Карету шатало.
Внутри нее, вгрызаясь пальцами в трость, я пытался сохранить равновесие. Другая рука инстинктивно прижимала отворот сюртука: там, во внутреннем кармане, грелся плотный пакет. Впрочем, мне он казался куском льда. Или, вернее, брикетом взрывчатки с тлеющим фитилем.
Граф Толстой компанию мне составить отказался. «В Гатчину ни ногой, — буркнул он на прощание, кутаясь в бурку и с тоской глядя на размокший плац. — У меня тут своих забот полон рот. Пока из этих лапотников подобие солдат не вылеплю, с места не сдвинусь». Спорить я не стал. Графу было спокойнее с понятными, осязаемыми мушкетами, мне же предстояло жонглировать материями более тонкими и взрывоопасными.
Гатчинский дворец выплыл из тумана внезапно, нависая над парком тяжелой каменной громадой. Встретили меня без лишней помпы, зато с подчеркнутой строгостью, и, миновав коридоры, лакеи распахнули передо мной двери личного кабинета Императора.
Александр Павлович стоял у окна, заложив руки за спину. Чуть поодаль, утопая в кресле, расположилась Мария Федоровна. Пяльцы в ее руках застыли, игла так и не пронзила ткань. Воздух в комнате казался наэлектризованным, как перед хорошей грозой. Меньше всего это напоминало семейные посиделки — скорее, военный совет перед генеральным сражением.
— Мастер Саламандра, — Император медленно обернулся, будто каждое движение давалось ему с трудом. Лицо его осунулось, под глазами залегли тени. — Мы ждали вас.
Доставать бумаги я не спешил. Контакт глазами сейчас был важнее.
Отбросив лишние предисловия, я сразу выложил на стол козыри. Факты сыпались градом: ртуть, испаряющаяся по документам пудами; золото, в процессе плавки чудесным образом мутирующее в медь; изумруды, списанные в утиль как «технологический бой», но сейчас, вероятно, украшающие чьи-то глубокие декольте. На изложение схемы ушло минут пять. Никакой лирики, просто уродливая механика хищения. Картина вырисовывалась жуткая: здесь работала промышленная машина по перекачке казны в частные карманы, уверенная в своей неуязвимости.
Когда мой голос стих, слышно было только то, как дождевые капли выбивают дробь по оконному стеклу. Александр переглянулся с матерью. Ожидаемого гнева я не увидел; В их взглядах читалось изумление