Сандрин оборачивается, держа в руках четыре шота с чем-то розовым.
— В тон твоим волосам, куколка, — подмигивает она.
Мы чокаемся и опрокидываем их разом.
Горло обжигает, пока алкоголь прокладывает себе путь в желудок, но как только огонь внутри гаснет, я чувствую спокойствие. Я чувствую себя неуязвимой.
Я чувствую себя... чертовски горячей.
Прежде чем мозг успевает догнать сигналы, которые посылает моя кожа, Сандрин подтверждает мой худший страх и самую опасную ставку.
— Нянька. На десять часов.
Я медленно обвожу взглядом танцпол. Он выходит из мужского туалета и идет прямо к нам, с той целеустремленностью, от которой у меня подкашиваются колени. Толпа будто сама расступается перед ним, хотя он даже не смотрит по сторонам. Все его внимание приковано только ко мне.
Дрожь прокатывается по всему телу, от макушки до кончиков пальцев.
Сандрин поворачивает голову так, чтобы по ее губам нельзя было прочитать слова.
— Покажи ему, что такое неподобающе, девочка.
Я тянусь, чтобы схватить ее за руку, внезапно мне совсем не хочется оставаться с ним наедине, но ее уже нет.
Сердце бьется где-то у самого горла, а пульс соперничает с тяжелым басом, отскакивающим от стен клуба.
Каждый шаг Кристиано, приближающий его ко мне, будто вытягивает из легких все больше воздуха. Когда между нами остаются считанные сантиметры, и мне приходится задирать голову под неудобным углом, чтобы встретиться с ним взглядом, я уже чувствую головокружение.
— Что ты творишь? — Его веки полуприкрыты, радужка кажется почти черной под неоновым светом, а голос низкий, срывающийся в рычание, которое вибрирует под моей кожей.
Я сглатываю теплый воздух.
— Провожу вечер с подругой.
Его слова звучат, как выстрел:
— Где остальная часть твоего платья?
— В туалете.
Его зрачки остры, как камни, но за ними все равно пляшет целый мир раздражения.
— У тебя десять минут.
У меня перехватывает дыхание.
— До того, как ты уйдешь? — Я сама ошеломлена своим тоном. Я никогда в жизни не говорила с мужчиной так. Никогда не дразнила никого подобным образом и не флиртовала так нагло. И уж точно не стоит напоминать себе о том, что я принадлежу самому могущественному мужчине Нью-Йорка, а играю с его братом. Если бы мои ночи и так не были заняты прокручиванием того ада, через который я прошла, это стало бы материалом для кошмаров.
Его грудь ровно поднимается и опускается с каждым выверенным вдохом.
— До того, как я вытащу тебя отсюда к чертовой матери.
Я уже зашла слишком далеко и сейчас так глубоко увязла, что едва ли вижу хоть какой-то смысл отступать на этом этапе.
— Почему десять минут? Почему ты просто не вытащишь меня прямо сейчас?
Он наклоняется так близко, что я чувствую щетину его щеки у себя на лице.
— Потому что я подумал, ты захочешь попрощаться со своей подругой. А я как раз видел, как она исчезла через черный ход с одним из солдат моего брата.
Что?
Она даже не будет знать, кто он такой, а я не могу позволить ей влезть в это семейство. Если я не могу спасти себя, то хотя бы смогу спасти Сандрин.
Я делаю шаг назад и упираюсь в бар. Его тело словно смыкается вокруг меня, загоняя в этот крошечный промежуток. Его ладонь ложится мне на грудь, и от точки соприкосновения кожа вспыхивает жаром. Он не давит сильно, но это предупреждение.
Не смей, блядь, двигаться.
Его теплый низкий голос вибрирует прямо у моего уха.
— Он молодой. Она горячая. Дам ему максимум пять минут.
Что-то внутри болезненно сжимается. Он сказал, что Сандрин горячая.
Ну да, она правда горячая. Она сногсшибательно красивая. Он бы не был нормальным, живым мужчиной, если бы не заметил это. Но почему меня это задевает так сильно, что, кажется, мне нужны обезболивающие, чтобы снять эту тесноту в груди?
Я заставляю себя сосредоточиться на том, что он только что сказал.
— Они вышли? Ну, вместе?
Я чувствую, как он улыбается, скользя губами вдоль моей линии челюсти.
— Ага.
Влага собирается в моем белье, и румянец вспыхивает от груди до самой линии волос. Какого черта? Она же моя лучшая подруга, почему мне кажется, что меня это заводит? Да мне плевать, когда и где она получит свое удовольствие, лишь бы она была в безопасности.
Он не отстраняет свой горячий выдох от моей кожи, и я поворачиваю голову. Мне нужен воздух. Мне нужно остыть. Наматывая на палец пару прядей розовых волос, я выдыхаю самое дерзкое, что только приходит в голову:
— И зачем ты вообще хочешь вытащить меня отсюда? Это же не за тебя я собираюсь выйти замуж.
Его силуэт будто становится плотнее, и от него исходит жар.
— Можешь считать, что за меня.
У меня перехватывает дыхание. Щеки пылают.
Его рука ложится мне на шею и сжимает ее крепко:
— Ты выходишь замуж за Ди Санто. И не просто Ди Санто.
Раздражение царапает по остаткам моего терпения.
— Если я еще хоть раз услышу, что это потому, что я выхожу замуж за дона... — начинаю я, но в тот же миг ощущение его губ, скользящих по раковине моего уха, заставляет мой живот провалиться вниз.
— Ты выходишь замуж за моего брата. Мою плоть и кровь…
Дрожь пробегает по животу и бьет прямо между ног.
— Ты будешь относиться к нашей фамилии — к моей фамилии — с уважением.
Мой взгляд сужается до вен на его шее. Они вздуваются и бьются под кожей. И для человека, на котором я еще ни разу не видела ни капли настоящего пота, его кожа подозрительно блестит влажным сиянием.
Во мне просыпается извращенное желание провести языком линию от его ключицы до мягкой кожи под ухом. Это не первый раз, когда мне приходит в голову сделать с этим мужчиной что-то настолько неприличное, и эти странные порывы выбивают почву из-под ног. Я могу только надеяться, что они исчезнут, когда я привыкну к его присутствию.
Когда я стану частью его семьи.
Я отклоняюсь назад, чтобы посмотреть ему в глаза. Его челюсть такая же крепкая, как и хватка.
— Сколько минут у меня теперь? — спрашиваю я, опуская веки.
Его зубы медленно сжимаются.
— Пять.
— Ты отпустишь меня?
Он глубоко вдыхает.
— Куда?
Я бросаю взгляд на танцпол.
— Я пришла сюда танцевать, так что, если ты не против...
Его хватка ослабевает,