– Типа того. Надышалась угарным газом, пожевала листик, присыпанный городской пылью, забила уши дорожным шумом. В общем, физиологические параметры постепенно возвращаются в норму.
– А как обстоят дела с вуайеризмом?
– Отбило напрочь, как только посмотрела в окно. В доме напротив в одном из окон дядька на кухне в одних трусах пил воду из носика чайника и чесал волосатый живот. А в другом что-то в горшках стоит на подоконнике и лампы ультрафиолетовые светят, а вокруг фольга намотана. Ничего интересного.
– Тогда я за тебя спокоен.
– Неужели когда-то было иначе?
– А как же! Твои зависания на балконе начали меня серьезно пугать. Возникли все предпосылки к тому, что ты превратишься к старости в независимую женщину с тридцатью собаками.
– Угу. И с биноклем… Не дождешься, – Кира направилась на кухню, бросив через плечо: – А у тебя больше никаких проектов не намечается? Мне можно разбирать сумки?
– Пока Кузьмич в городе, будь спокойна.
Так зубоскалить они могли часами, но раздался второй звонок в дверь.
– О! Легок на помине! – обрадовалась Кира.
Кузьмич пришел, как всегда, не с пустыми руками. Протянув Самойловой небольшую коробочку, он собрался идти на кухню. Но она его остановила и притянула к себе. А затем поцеловала. Просто впилась в губы. Но затем быстро отстранилась.
– Давай больше никаких Ксю? – прошептала она почти одними губами.
– Так никаких Ксю и не было, – усмехнулся Кузьмич, но тоже ответил очень тихо.
– Да ладно. Я же сама видела, как ты стрелял глазками тогда на поле. И на свадьбе тоже.
– Цель была чисто познавательная.
– В каком смысле?
– Хотел узнать, насколько ты ревнива.
– Вот гад! – Кира рассмеялась.
И только она собралась поцеловать его снова, как с кухни раздался недовольный голос брата:
– Что вы там за углом шушукаетесь? В обнимашки-целовашки играете, что ли?
Оба прыснули со смеху и направились на кухню. Кузьмич, проковыляв на костылях, осыпался на стуле и вытянул вперед загипсованную ногу. Чика вдруг очень заинтересовал объемный белый предмет, и он стал внимательно его обнюхивать, периодически чихая. Особенно ему понравился большой палец, который торчал из щели наружу. Лизнув его, пес сунул нос внутрь и жарко задышал. Кузьмич терпел сколько мог, но потом не выдержал, хихикнул и дернул ногой. Это было очень щекотно.
– Ух ты! Коробочка бархатная, – начал подкалывать Кирилл. – Интересно, что в ней. Я уже начинаю переживать…
– И заканчиваешь, – остановила его Кира.
Она аккуратно открыла футляр. Внутри лежал серебряный браслет, состоящий из крупных звеньев. На трех из них держались маленькие подвески-чармы – кисточка, ангелочек и монетка.
– Погоди-погоди, – начала догадываться Самойлова. – Это такие напоминалки о наших приключениях?
– Да, – удовлетворенно кивнул Кузьмич. – Что-то типа символов. Кисточка – как убили Наташу из-за картины, ангелочек – как мы нашли клад, а монетка – память о нашей поездке к Ратаю.
– Не самые приятные воспоминания, особенно последнее. Тем более что у него-то все хорошо. Он вне подозрений, и ничего ему за содеянное не будет.
– Кто сказал? – вскинул брови приятель.
– А что, не так? Мы-то его вычислили, но что дальше? Просто взяли и уехали. Я даже не знаю, обвинили ли кого-нибудь вообще. А если и обвинили, то это даже хуже. Невиновный человек может пострадать.
– Не переживай, все под контролем.
– В каком смысле? Под чьим контролем?
– Дяди Коли. Я ему запись разговора послал, – успокоил ее Кузьмич.
– Какую запись?
– Так я же, как к Ратаю вошел, сразу диктофон включил.
Кира собрала губы буковкой «о», а приятель продолжил:
– А как по-другому? Мне что, самому нужно было его в наручники заковать? Руки его видела? Это же вторые ноги! Он бы меня согнул, как медный пятак.
– Ну просто ты нам ничего не рассказывал.
– Да что тут рассказывать? Написал, изложил. Все. Кстати, дядя Коля сразу все послушал и какого-то мальчика ко мне прислал забрать осколки рюмки и чек.
Пока приятели болтали, чайник успел слегка остыть и его пришлось включать повторно. И пока он закипал, Самойлова, порывшись в шкафчике, достала упаковку овсяного печенья и завалявшуюся с незапамятных времен коробку мармелада.
– А насчет неприятных воспоминаний, я с тобой не соглашусь, – покачал головой Кирилл. – Мне кажется, мы классно провели время – легкие накачали кислородом и мозги размяли. Это лучше, чем дома киснуть.
– За себя говори, – возмутилась сестра, расставляя на столе чашки. – Ты все успел: и участки продать, и роман закрутить, и дело раскрыть. А у меня неразобранные снимки с уже двух свадеб. Про Кузьмича я вообще молчу.
– А что он? Посмотри, сколько чудищ понарисовал. Выставку можно устраивать. Народ сейчас такое любит, ему уже лютики-цветочки надоели, абстракции из размазанной руками по холсту краски тоже. А вот нервы пощекотать, это с дорогой душой.
– О да, мавка у Кузьмича просто принцесса по сравнению с лешим.
– Это ты про какую картину говоришь? – решил уточнить тот.
– Ну ту, где какой-то жуткий лохматый мужик нарисован. У него еще уши такие, как для вертикального взлета, – Кира изобразила руками вокруг головы огромные полукружья, похожие на нимбы.
– Ты что, это же сторож с кладбища. Пахомыч, – Самойлов укоризненно покачал головой.
– Да ладно! Я думала, сторож – это тот с безумными глазами и носом цвета молодого баклажана. Конкретный такой алкаш в состоянии абстинентного психоза.
– Бог с тобой, Зюзя! Это пожилая женщина с соседней улицы.
– Алкоголичка?
– Почему алкоголичка? Очень милая дама, интеллигентнейший человек, доктор исторических наук, завкафедрой.
– И ей понравилось?
– Ей самой не очень, а вот ее сыну – да.
– У парня все хорошо, видимо, с чувством юмора.
– Причем здесь чувство юмора? Он искусствовед. И как специалист авторитетно заявил, что очень экспрессивно получилось.
Кира открыла рот и уставилась на брата, стараясь понять, разыгрывает тот ее или нет. Кирилл же с довольной улыбкой закинул печеньку в рот.
– Ты начинаешь исправляться, – заметил он, прожевав угощение и запив чаем.
– Точно. И не только в плане еды, – поддакнул Кузьмич. – Авторитетно заявляю…
– Ой, только давай без подробностей, – оборвала его Кира и слегка покраснела.
Все на