Отелло непроизвольно хмыкнул.
– Не смейся, – протянул Длинноносый. – Просто оставь Хэма в покое. Я не знаю, ваших ли рук дело на скале. Если да, то это страшная глупость. Но хватит уже, слышишь? Заруби себе на носу: если умрет Хэм, все выйдет наружу. К тому же он не опасен. С чего бы ему внезапно что-то делать? У него есть камера, мясная лавка и телевизор, и его все устраивает. Нет-нет, из-за Хэма не беспокойся.
По голосу Бога было слышно, что он очень волнуется за Хэма. Отелло это показалось странным, ведь он только что учуял, как Длинноносый ненавидит Мясника. Отелло начал задумчиво жевать кусок кожи, свисавший с обивки скамьи. Внезапно он перестал бояться. Он даже захотел, чтобы его заметили.
– Кейт, – сказал Бог, – тут все намертво. Пока Кейт здесь, Хэм попридержит коней и не станет наводить панику. Особенно теперь, когда она вновь свободна. Он, наверное, даже спасибо скажет, что Джордж мертв. Оставь Хэма в покое, слышишь?
Отелло кашлянул. Длинноносый воспринял это как знак согласия.
– Я рад, что ты такого же мнения, – сказал он. Внезапно его лицо оказалось вплотную к деревянной решетке. – Что же касается травы… – прошипел он.
Отелло тоже приблизился к деревянной решетке и оказался всего в нескольких сантиметрах от носа Бога. Нос Бога беспокойно принюхивался. Отелло удивился, что внезапно тот заговорил о таких разумных вещах, как трава.
Но Длинноносый перестал говорить. Он смотрел на решетку, сверкая глазами.
– Это ты? – спросил он.
Отелло молчал. Внезапно Бог выпрыгнул из своего ящика и резко дернул занавес. Отелло в лицо ударил лунный свет. Мгновение они стояли не шелохнувшись. Затем Отелло заревел, и жуткий воинственный рык эхом раздался по залу.
Длинноносый издал тонкий, визглявый звук. Он побежал меж скамей, споткнулся, вновь поднялся на ноги, неуклюже перепрыгнул через металлическую подставку со свечами и скрылся за маленькой дверью, откуда пришел. Отелло довольно смотрел ему вслед.
Когда Отелло уходил из дома Божьего, рядом с ним вновь бежали две овечьи тени, а длинная и очень бледная скакала перед ним. Но ночные птицы на деревьях видели нечто странное, нечто, до основания разрушающее световую симметрию. Ведь была еще четвертая тень, и она на некотором расстоянии скакала за спиной Отелло. Очень лохматая тень с длинными закрученными рогами.
* * *
Как облака, сытые и безмятежные, как облака, сладко пахнущие многообразием юности, они паслись в утренних сумерках. Ничего не подозревая о ночи, расстелившейся по траве. Под дольменом она еще осталась, эти глаза, как мертвые звезды на костях, – неудивительно, что они не блестели. Он знал, что дольмен построен для смерти, пастуший фургон смерти, без колес, разумеется, ведь смерть умеет ждать. Там раздавался монотонный распев тухлых клыков. Чтобы доказать терпеливость смерти, лопата не нужна.
По ту сторону дольмена паслась молодежь, свои, молодежь с сильными суставами и бурлящей радостью в животе, но такая глупая, такая глупая, что за это счастье их можно было лишь пожалеть. По ту сторону дольмена был выгон, которого быть не могло, – возвращение. Он искал его по всему свету. Под гладкими камнями, за спиной у ветра, в глазах ночных птиц и в тихих водах прудов. Там он встречал лишь самого себя, и это общество его быстро утомило – раз уж он не мог найти возвращение. Возвращение было тропой. Он все это время носил ее с собой, но лишь на кончиках волос, где ее холодил дождь, где щекотало, а он не замечал. Слишком много паразитов в шерсти, и сложно отличить возвращение от одного из них.
«Путь назад всегда важнее», – шептала листва. Она повсюду рассказывала одно и то же, и ей можно было верить, этой душистой, дышащей шерсти мира, пусть она всегда исчезала, убегая от коричневого. Но когда воздух начинал пахнуть холодным дымом, когда улетали ласточки, когда наступали темные дни, коричневое все-таки начинало стелиться по земле. Нужно было следить, чтобы оно не цеплялось к копытам и не ползло по ногам, как маленькие пауки. Ноги зудели, не нужно думать о пауках. Они пытались остудить сердце, заползали ему в нос. Листва оказалась права. Даже когда улетали ласточки, она шептала из живой изгороди, из кустов остролиста, из ненасытного плюща в подлеске, из молодых сосенок и его собственной зябкой души: «Путь назад всегда важнее». И он всем им верил. Он верил и воронам, которые спасали его спину от паразитов, но не трогали возвращение. Черные крылья на спине, колючие блестящие глаза. Ведь даже ласточки возвращались назад вместе с листвой.
И вот дорога свернулась, как мокрица, остался всего один шаг. За этим шагом паслись они, похожие на облачка зимнего дыхания, теплые и живые в пустом мире. Он увидел среди них Черного, со свирепой душой и множеством ран под шерстью. Черный теперь был своим. Кто мог сделать так, чтобы кто-то стал своим? Джордж так умел, объединять и разъединять, лучше, чем любая овчарка. Джордж смог бы загнать его, всех разбредшихся овец прямо к возвращению. Но Джордж заглянул слишком глубоко под дольмен. По камням и по ногам. Он увидел того, кто был как отражение в зеркально-гладкой воде, и видел, как шерсть на животе беспомощно обвисла. Но рога были извилистыми, как тропа, закрученными и гордыми, как его собственные.
Его душа поскакала галопом.
Но он стоял на месте. Стоял и смотрел. Всего шаг, один-единственный шаг. Никто не предупредил, что этот шаг невозможен. Печаль, от которой хочется выть на луну, как делали вороны, думая, что он не видит. Не было моста, по которому можно было пройти, не было брода, где вода была бы меньше. Утонуть на последнем шаге он не ожидал. Рога, словно винты, вкручивались в уходящую ночь. И все же, все же… Брод можно создать: словами, старыми словами, бережно пронесенными в душе сквозь все эти годы, выверенными, как заклинания, снова и снова. Он начал их искать. Но душа стала большой, запутанной и узкой, как все дороги, по которым он прошел, и он не мог найти слова. Но он должен. Идти нужно быстро, ведь шерстистые так же мимолетны, как зимнее дыхание, а под дольменом уже сидел безмолвный пастух, и его голубые глаза блестели. День медленно занимался над морем и грозил прогнать его, как прогонял прошлые четыре