Он мало что помнил из сказанного тогда. В основном говорил психолог, надеясь, что кто-нибудь подхватит разговор. Но такое случалось нечасто. Они пили яблочный сок из одноразовых стаканчиков, таких маленьких, что за ними невозможно было спрятать лицо. Эдвард сразу определил Пирсона, ссутулившегося на низком, не по росту, стульчике, того самого мужчину, которого Этте удалось тогда спасти. И под конец заседания, когда Эдвард возился с пальто, Пирсон таки зажал его в угол.
– Холодно сегодня на улице, – вежливо заметил Пирсон. – Эдвард Хеннесси, если не ошибаюсь?
Что сказал ему в ответ Эдвард? Явно не то, что думал на самом деле: «Не знаю, как вы живете после этого» или «Это худшее, что может случиться с человеком». А Пирсон продолжил, не замечая того, как неловко чувствует себя собеседник:
– Такие встречи очень помогают, правда? Хорошо, что мы собрались вместе. Мало кто это понимает. Да и как остальные могут понять? Во всем мире так мало людей, способных на это.
Они долго еще обменивались любезностями, обещаниями встретиться снова и поговорить по душам. Эдвард готов был сказать что угодно, лишь бы только закончить разговор. Он записал координаты Пирсона и обнадежил его, заверив, что будет поддерживать с ним контакт. Но в тот год у него было очень много работы, и он так радовался новым успехам Изабель. Они редко проводили вместе вечера, но всякий раз это становилось настоящим праздником. Эдварду невыносимо было даже подумать о том, что этот человек вдруг появится у них дома на кухне со своим грузом печали и убежденностью в том, что они родственные души. Эдвард больше не посещал собрания группы и вскоре удалил телефон Эндрю Пирсона.
Изабель
Декабрь 1990 года
За весь первый семестр я ни разу не думала о самоубийстве. Это подтверждало теорию одного психиатра о том, что безделье не идет мне на пользу. Я купила подержанный велосипед и исправно колесила на нем из кампуса в библиотеку и на лекции. Готовила я себе сама и ела обычно, положив рядом с тарелкой раскрытую книгу. Я ходила на свидания с самоуверенным гребцом-третьекурсником, и еще мне нравился улыбчивый шустрый первокурсник с химического факультета, с которым мы наконец-то поцеловались на последней дискотеке перед Рождеством. Я изучала поэмы «Беовульф» и «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» и ходила на семинар, который вела женщина приблизительно того же возраста, что и вышеупомянутые тексты. Она выслушивала студентов с безмятежным выражением лица и закрытыми глазами, которые не соизволяла открыть даже тогда, когда разносила наши доводы в пух и прах.
Эдвард почти каждый вечер звонил мне на телефон, стоявший у подножия лестницы. В первый раз я помчалась к трубке сломя голову, уверенная, что кто-то умер. Мои родители выбрали для звонков вечер четверга, и они были не из тех людей, кто нарушает расписание.
– Я просто хотел убедиться, что ты пережила неделю первокурсника, – сказал Эдвард.
– Я ценю твою заботу.
Я сидела на ступеньках и смотрела на свое отражение в дверном стекле. И улыбалась.
– А как ты пережил возвращение в дебри законов? – спросила я.
– С трудом. Но вернуться было приятно.
Позвонив следующим вечером, он представился моим парнем.
– Он не мой парень, – возразила я, думая о химике, который в этот момент сидел у меня в комнате перед поставленным на паузу видеомагнитофоном.
– Ну хорошо, тебе звонит не твой парень. Ты можешь взять трубку?
– Это твоя соседка подходила к телефону? У нее приятный голос, – заметил Эдвард.
Мимо меня прошел второкурсник и хлопнул дверью.
– Привет, не мой парень. Теперь так будет повторяться каждый день?
– Не знаю. А ты против того, чтобы я звонил?
– Да нет. С чего бы мне вдруг возражать?
– Ну мало ли. Может, я понапрасну отнимаю твое время, когда ты могла бы… что? Читать очередную поэму?
– Между прочим, я прочитала сегодня, что Чосер изучал право.
– Как все лучшие люди.
Ты бы хотел, Найджел, чтобы наши разговоры были более глубокомысленными? Но мы просто болтали о том о сем: говорили о похмелье, рефератах, пересказывали друг другу сплетни. Я не спрашивала Эдварда о его подружке. А когда раз-другой упомянула о своем химике, он ненадолго замолчал, а потом заметил:
– У тебя голос счастливого человека.
На самом деле я такой и была.
* * *
На рождественские каникулы Эдвард вернулся в винный магазин. А я снова работала в книжном, простояв три недели за кассой, так что руки мои шелушились от наличных, пакетов и наклеек. Дверь на улицу постоянно держали открытой, чтобы покупателям удобнее было заходить. Я старалась как можно больше времени проводить в детском отделе на втором этаже. Отработав смену, я спешила на вокзал, лавируя между покупателями и гуляками на Маркет-стрит, рождественские огоньки расплывались под моросящим дождем. Мы с Эдвардом собирались увидеться накануне Рождества, но в то утро я проснулась с тяжестью в ногах, не способная сделать и шагу, простыня намокла от пота.
Родители перенесли празднование Рождества на двадцать седьмое – привилегия, к которой привыкаешь, будучи единственным ребенком в семье. Утром я доковыляла до подарков и принялась развязывать ленточки. Среди одежды и книг на следующий семестр лежал подарочный пакет с изображением собаки, тянущей санки, и надписью: «Такса на снегу».
– Как-то не очень похоже на тебя, – сказала я маме.
– Это принес мальчик из Дентона.
– Когда?
– Накануне Рождества. Ты спала.
– Можно было и разбудить меня.
– Ты плохо себя чувствовала.
– Да, но… Я бы проснулась ради такого случая.
В пакете оказались бутылка шампанского и плюшевый мишка в свитере Оксфордского университета. На бирке Эдвард написал: «Знаешь ли ты, что Эдуард III пожаловал Чосеру по галлону вина в день пожизненно за его заслуги в литературе? Я жалую тебе на Рождество бутылку шампанского. С любовью, Эдвард». Я не купила ему подарок и теперь, сидя с медведем в руках, гадала, хватит ли у меня сил за двадцать четыре часа исправить это упущение.
А у меня было в запасе только двадцать четыре часа, потому что завтра Эдвард будет отмечать день рождения и я наконец-то увижусь с ним.
Меня обрадовало то, что у тебя нет друзей, Найджел. Во всех статьях приводится одна и та же скупая информация: дескать, ты сторонился людей, предпочитая проводить время