Словно незваная гостья, уставшая и не принявшая душ с дороги, я сидела на кухне, которую мы когда-то вместе спроектировали. Эдвард вошел с улыбкой, в волосах блестели капли пота. Я понимала, что не подойти к нему будет жестоко с моей стороны.
– Привет, – сказал он и поцеловал меня в волосы, а потом в губы.
– Привет, – ответила я.
– Ну что, дописала сценарий второго сезона?
– Ага.
– Хорошо получилось?
– Скоро сам увидишь.
– Ты настояла на своем финале?
– Нет, они решили оставить главную героиню в живых.
– Я хочу услышать все в подробностях, – заявил Эдвард. – Я так скучал по тебе.
Он снова поцеловал меня, а я сидела, печальная и недоступная, словно бы муж мог каким-то образом догадаться о том, что я собираюсь ему предложить.
– Я понимаю, что только-только вернулась, – начала я, – но, Эдвард, нам нужно кое о чем поговорить.
– Именно это и хотел бы услышать каждый супруг.
Эдвард отвернулся и начал доставать из холодильника продукты.
– Можешь не продолжать, я уже и сам догадался, – сказал он, все еще улыбаясь, даже теперь, как будто все, что бы я ему ни открыла, мы смогли бы пережить вместе. – Ты встретила другого мужчину. Это популярный актер, звезда Голливуда.
– Я виделась сегодня с Эттой.
Эдвард поднял голову. Раз уж я говорила об Этте, значит на самом деле речь шла о тебе, а ты, Найджел, мог испортить любое возвращение.
Я пересказала мужу то, что предложила мне Этта. Наверное, изложила все не так связно, как она, и уж точно не настолько убедительно. Эдвард слушал, отвернувшись к разделочной доске, так что мне приходилось обращаться к его макушке, волосы на которой за время моего отсутствия слегка поредели. Интерес к Насильнику из Южного Лондона постепенно угас. Новых зацепок не появилось. Внимание прессы ослабло. Если бы кто-то из пострадавших – выживший, добившийся успеха – выступил с заявлением, это могло бы сдвинуть дело с мертвой точки. Лаура Бишоп – это хорошо, но не совсем то, что нужно людям. Этте надо достучаться до жителей лондонских предместий, чтобы они, увидев меня и Эдварда, сказали: «А ведь на их месте мог оказаться и наш ребенок».
Эдвард смотрел на меня с озадаченной улыбкой. Почти у каждого моего знакомого есть какие-то привычки, которые я ненавижу, и в случае с Эдвардом это такое вот выражение лица, как будто говорящее: «Ты настолько не права, что мне тебя даже жаль».
– Это исключено, – безапелляционно заявил Эдвард.
– Не руби сплеча, давай все обсудим.
– Как по мне, тут совершенно нечего обсуждать.
– А мне кажется, что я могла бы согласиться на предложение Этты. Все то время, пока я ожидала новостей, какого-то прорыва в следствии, мне хотелось и самой что-нибудь сделать.
– Дело не в тебе, – возразил Эдвард.
– Ну да, дело в нем. Надо же наконец что-то предпринять.
Он положил нож в раковину и вымыл руки.
– Давай говорить откровенно. Я думаю, что ты увидела в этом шанс не казнить больше себя за то, что случилось с Эттой. Вот и решила пойти ей навстречу. Я понимаю тебя, Изабель. Можешь делать все, что она предложит, но только не это. Нельзя просить слишком многого.
– Но я хочу это сделать, – сказала я.
Сказала мягко, понимая, что может случиться непоправимое, но все еще надеясь, что смогу не допустить самого худшего.
– Ты хочешь это сделать? Ладно, допустим. А ты задумалась хоть на секунду, каково будет мне? На каждой встрече, на каждом заседании, черт побери, все будут смотреть на меня и знать, что произошло.
– Да кому есть до этого дело?
– Кому? Мне есть дело. Разве этого не достаточно? Или тебе такое даже и в голову не приходило? Каково будет мне, твоим родителям, нашим друзьям и всем, с кем мы познакомимся в будущем? Все будут знать. Господи, Изабель, а наши дети? Ведь наши дети тоже будут знать.
Даже тогда у меня не хватило духу честно признаться. Я часто вспоминаю тот спор, подбираю нужные слова. Привожу самые искренние объяснения. Извиняюсь. Но никогда не стою вот так, с глазами, полными слез, опустив руки и ожидая, когда Эдвард сам все поймет.
– Изабель? – насторожился он. – Что такое?
– Я не хочу иметь детей, – объявила я.
– Что?! О чем ты говоришь? Мы же пытались…
– Нет, Эдвард. На самом деле мы не пытались.
– Ты до сих пор принимаешь таблетки? – спросил он и посмотрел на меня с отчаянной надеждой, что ослышался, что произошло какое-то недоразумение.
– Да, – ответила я.
– Ты совсем долбанулась! – воскликнул Эдвард и вышел из кухни, оставив меня смотреть на аккуратно нарезанные кучки овощей.
Я пошла за ним. На лестнице он остановился и обернулся ко мне:
– Как ты могла?
– Не знаю. Я просто… ну не хочу я заводить детей, и все. Не могу. И не смогу никогда. Наверное, я неправильная женщина. Но пойми, Эдвард, я по натуре своей не мать. И никогда не буду матерью.
– А как же я, Изабель? – Он произнес это очень тихо, но именно тогда я поняла, почему его боялись. – Ты ведь даже не думала обо мне, правда? Кто я для тебя? Фон? Персонаж второго плана? Раз уж ты меня так презираешь, могла бы сказать об этом прямо. Я бы с радостью ушел. Обрел бы свободу. Я-то, дурак, нянчился с тобой, всячески ублажал и прощал, а ты, оказывается, на меня плевать хотела.
– Да я только о тебе одном и заботилась, – ответила я, но Эдвард лишь скептически рассмеялся.
– А я, между прочим, ходил на прием к специалистам. Обследовался по полной программе. Вот как я переживал!
– Почему же ты не сказал мне?
– Потому что боялся тебя расстроить. Потому что не хотел понапрасну пугать тебя. Потому что я заботился, действительно заботился о твоих чувствах. Но ты ведь ничего не чувствовала, правда?
– То нападение… оно изменило все, – сказала я.
Видишь, как ловко я вызвала твой призрак, чтобы защититься, Найджел? Я всегда верила, что ты защитишь меня от любых обвинений, от всех прегрешений в мире. Но к этому моменту твой щит износился до дыр.
– Дело не в Насильнике, – заявил Эдвард. – Дело в тебе. И ты права, Изабель. Ты не мать. И вряд ли даже жена.
Это был прицельный удар, в самую точку. Я была потрясена. В браке обычно много споришь, если только не вышла замуж за мужчину, который всегда соглашается, а много ли таких? Все эти