– По крайней мере, я не…
– Что, Изабель? Ну же, давай договаривай.
– Не трусиха.
Эдвард застыл на лестнице и смотрел на меня с верхней ступеньки. Лицо его покраснело, но в глазах стояли слезы. Я назвала мужа трусом, но только в том вопросе, по которому мы сейчас спорили. И все. Ты мне веришь, Найджел? Нет? Но я вдруг поняла, что Эдвард считает себя трусом совсем в другом смысле. В том, что случилось той ночью, когда ты зашел в наш дом. Я поняла это, но не стала его переубеждать.
– Знаешь, что хуже всего? – сказал Эдвард. – Ты все равно собираешься выступить публично, и мое мнение тебя не колышет. Так ведь? Ну конечно так. Потому что тебе на меня по хрену, и ты делаешь все, что захочешь.
Эдвард
Утром нога перестала сгибаться и никуда не годилась. Эдварду пришлось обхватить ее руками и снять с кровати, чтобы встать. Номер провонял мазью, свет все еще горел. Вечером они с Изабель прилегли поверх одеяла, долго переговаривались, беспокоясь за Нину, и сами не заметили, как заснули. Он решил не будить Изабель и выключил свет. Медленно доковылял до стойки администратора и попросил новый ключ, не признавшись в том, что потерял свой, просто якобы хотел иметь запасной.
Синоптики обещали, что скоро пойдет снег. При такой погоде день никогда по-настоящему не наступает. Больше всего на свете Эдварду хотелось сейчас вернуться в свой номер, сесть на кровать, прочитать новости и заказать завтрак. Но он уселся за стол и просмотрел заметки, сделанные еще несколько месяцев назад. Все, что он собирался сегодня сказать.
Они втроем шли к зданию суда молча. Эдвард украдкой поглядывал на Нину. Ее лицо под шапкой с помпоном и частично замотанное шарфом выглядело напряженным. Она щурилась, как человек, который провел ночь без сна.
«Почему же она не позвонила мне?» – подумал Эдвард. Ему стало тревожно при мысли о том, как Нина расхаживала по номеру в одиночестве, в то время как они с Изабель спали вместе несколькими этажами ниже.
Нина должна была выступать первой. В вестибюле суда Эдвард вдруг осознал, что объясняет своим спутницам очевидные вещи, рассказывает, где встать в очередь и куда сесть. Изабель скептически посмотрела на него и взяла Нину за руку.
– Ты уверена, что хочешь выступить? – спросила она.
– Да.
– Ты можешь этого не делать, понимаешь? Ты вовсе не обязана.
Но Нина уже поднималась по лестнице в зал суда. На ступеньках таял снег, занесенный теми, кто прошел здесь раньше. Нина поскользнулась, но Эдвард поддержал ее за локоть.
– Мы почти на месте, – сказал он.
В первый раз они пришли сюда так рано. Эдвард сел в первом ряду, наблюдая за печальным шествием. Вот Лаура Бишоп, одна, в расстегнутом пиджаке, под которым видна футболка с ее портретом в возрасте пятнадцати лет. Вот Джудит Ковингтон опустилась на ближайший к двери стул и поблагодарила охранника, который поднес ее сумку. Вот Закари и Ванесса оглядывают зал и улыбаются так, как будто ожидают выхода невесты. Эдвард почувствовал, что сердце его разрывается от печали. Он дотронулся рукой до шапки Нины, она неуверенно улыбнулась ему и положила шапку на колени.
Но когда в зал ввели Найджела Вуда, Нина переменилась. Она вся разом напряглась. Эдвард не смотрел на Вуда, он наблюдал только за Ниной. Изабель прижалась головой к ее голове, соприкасаясь с Ниной волосами.
– Нина Боско, – объявил судья. – Я полагаю, вы хотите что-то сказать?
Нина встала и сжала побелевшими пальцами сложенный лист бумаги, который вытащила из кармана пальто. Что творилось сейчас в ее голове? Эдвард лучше прочих понимал, как можно сделать вид, что держишь все под контролем, шагая по жизни в униформе и руководствуясь чем-то похожим на предназначение.
– Нина, – как можно мягче позвал он, но она уже проскользнула мимо него в проход.
Он посмотрел на скамью подсудимых. Найджел Вуд, с жестокой и одновременно скучающей усмешкой, провожал взглядом направлявшуюся к трибуне молодую женщину. Эдвард попытался схватить Нину за руку, остановить ее, но не дотянулся. Она отдалялась от него, шла к человеку, который много лет назад убил ее родителей.
Изабель
Октябрь 2006 года
Неделю спустя я дала интервью. Патрику Ройсу, первому кандидату Этты. Тому самому репортеру, который выследил нас во Франции и сделал карьеру на домыслах о Насильнике из Южного Лондона. Он говорил о тебе, Найджел, так, словно хорошо тебя знает, и в каком-то смысле так оно и было.
– Я всегда утверждал, что это полицейский, – заявил Патрик, когда мы встретились в первый раз. – И повторю снова.
Этта организовала нам предварительную встречу, чтобы мы познакомились друг с другом, как будто что-то могло сделать всю эту гадкую затею более приятной на вкус. Ройс купил мне кофе и положил чек в свой потертый кошелек, а потом мы прогулялись вдоль Темзы.
– Почему вы так думаете? – спросила я.
– Этот тип слишком аккуратный для штатского. Перчатки, презервативы. К тому же он проявляет недюжинное терпение. Понимает, что никто не хватится его отсутствия. Потому что он был на дежурстве.
«Как знать, может, репортер и прав? – подумала я. – Если только Ройс не взломал телефоны жертв, то он вполне заслужил Пулитцеровскую премию».
– Спасибо, что выбрали нашу газету, – сказал Ройс, и я могу поклясться, что он действительно испытывал благодарность.
Несмотря на дурацкий наряд, у него был великолепный эдинбургский выговор, и в голосе слышалась приятная истома. Когда я поведала ему о своей неудавшейся карьере журналистки, Ройс заверил меня, что Стивена Сассуна ненавидели все, да и умер он год назад жалкой смертью.
– От чего же он скончался?
– Кажется, от подагры.
– Не уверена, что от нее можно умереть.
– Если очень постараться, то можно, – заверил Патрик.
В остальном репортер мне не лгал. Эдвард называл Ройса говнюком, и за дело, но он был честным и умным говнюком, не считающим нужным скрывать свои амбиции. В людях он давно разочаровался, и волновали его теперь только слова. Такого