Потом мы поплелись в спальню и легли вместе, Эдвард прижался к моей спине и заметил:
– Вот так история.
– Я сперва решила, что это снова пришел он, – призналась я.
– Да, я и сам так подумал.
– Я до сих пор испугана. Я боялась все это время.
– Ага, и я тоже.
Я повернулась к нему, к запаху его воротника, к щетине, царапающей лоб, к лицу, все еще холодному после прощания с Ниной на крыльце.
– Нужно признать, у Нины твердый характер, – заметила я.
– Я люблю ее, – отозвался Эдвард.
Он проговорил это с такой легкостью. Сентиментальный сукин сын. Помнишь, Найджел, сколько мне пришлось страдать, чтобы сказать: «Я люблю тебя»?
– Я тоже, – ответила я Эдварду.
– Почему? То есть не почему любишь… Я не это хотел сказать. Но как…
– Каким образом я вдруг изменила свое отношение к ней, если была против детей?
– Да.
– Я не изменила. Просто Нина – исключение… Ей не придется ничего объяснять. Нина уже знает все, что нужно знать. Что худшее с ней уже случилось.
– И это не так страшно?
– Ну, страшно, конечно, но чуть меньше.
Глаза Эдварда смыкались, он почти спал.
– Прости меня, – сказала я.
Лицо мужа было так близко, что я почувствовала, как мои слова наткнулись на его губы, почувствовала легкое прикосновение его ответа:
– Я все понимаю.
Эдвард
Эдвард не видел лица Изабель, пока не встал перед залом, но теперь почувствовал на себе ее взгляд. Ему нравилось, когда она наблюдала за ним издали: через все театральное фойе, выйдя из дамской комнаты или петляя по танцевальному залу, пока ее руки не находили его тело. В любом помещении Эдвард всегда знал, где она. И сейчас знал, что Изабель сидит, обхватив руками бедра, с постаревшим от тревоги лицом. Она боялась.
На лице Найджела Вуда играла все та же полуулыбка. Эдвард долго смотрел на него, прежде чем начать. Это старый прием. Адвокат обязан добиться, чтобы зал слушал его еще до того, как он заговорит. Адвокат должен показать, что не боится тишины. Он искал в лице Вуда черты того человека, который мучил его. Вспоминал те странные высокие голоса, словно бы играющие в детскую игру. Возбужденную дрожь его тела, напряжение, близкое к взрыву. Теперь Эдвард уже сомневался, что кроется за улыбкой Вуда: веселье или замешательство. Там была пустота, словно бы Вуд ожидал, что ему подскажут, как он должен в данный момент выглядеть. Когда Эдвард понял, что не может больше на него смотреть, он повернулся к залу и отыскал лицо Изабель.
* * *
Чтобы понять его показания, необходимо было вернуться на двадцать пять лет назад, в спальню дома на Камберуэлл-Гроув, где Эдвард, с приставленным к шее ножом, связывал руки Изабель. В этот момент он думал о физике, вспоминал обшитую деревом классную комнату, где миссис Мейсон объясняла понятие треугольника скорости, времени и расстояния. Даже тогда, прикидывая, сколько времени потребуется, чтобы ударить Насильника локтем в горло, а самое главное – получится ли сделать это раньше, чем нож перережет его собственную трахею, Эдвард понимал, что это просто способ отвлечься от мыслей о том, не слишком ли сильно он стягивает Изабель запястья, и о том, что последует дальше.
Им обоим было тогда по тридцать лет. И они жили счастливо. Звучит банально, но счастье – это вовсе не банальное состояние. Оно дается нелегко и стоит дорого. Его нужно холить и лелеять, как ребенка.
Он связал Изабель руки.
– А теперь ноги, – приказал Насильник и протянул Эдварду шнурок от его кроссовок.
Стоило Эдварду лишь взглянуть на обнаженную дрожащую жену, на ее побагровевшие от пут руки, как он окаменел и уже не мог шевельнуться. Шнурок выскользнул из его пальцев.
– Уронишь еще раз, и я ее зарежу, – предупредил Насильник.
Эдвард смотрел на лодыжки Изабель, связывая их. Разглядывал хрупкие кости, волдыри, натертые высокими ботинками, и первые летние веснушки на задней поверхности бедер. Когда он закончил работу, Изабель стала совсем беспомощной. Она запнулась и упала на кровать. Насильник обхватил ее за талию и сбросил на пол. Прежде чем Эдвард успел сообразить, что теперь расчет времени изменился в его пользу, нож вернулся обратно к горлу.
– Идем со мной, – сказал Насильник.
Лезвие ножа жгло кожу Эдварда. Насильник положил ладонь ему между лопаток и подтолкнул прочь от кровати, в сторону темного коридора.
– Эдвард, – прошептала Изабель, и это было последнее, что он слышал, выходя из комнаты.
Распахнув соседнюю дверь, Насильник затолкал его в гостевую спальню и велел:
– На пол. Ложись на живот. Руки на голову.
Эдвард опустился на колени, дотронулся пальцами до висков, почувствовал пот в волосах.
– Пожалуйста, не надо, – попросил он.
Позже Эдвард частенько задумывался, все ли жертвы умоляли Насильника о пощаде.
– А ну, повтори, – распорядился тот.
– Пожалуйста, не надо.
Разумеется, Эдвард не надеялся, что мольбы помогут. Он всегда был прагматиком. Нужно просто делать, что велено, и тогда их отпустят. Эдвард почувствовал, как Насильник наклонился к нему, а потом заговорил, почти прижавшись губами к его уху:
– Оставайся здесь. Лежи и не двигайся, понятно? Что бы ты ни услышал, лежи тихо и не рыпайся. Понял?
– Да.
– Молодец, хороший мальчик. Если ты выйдешь из комнаты, я убью ее. Но если ты останешься здесь, если будешь хорошим маленьким мальчиком, то я убью только тебя.
– Только меня?
– Ага. А ее оставлю в живых.
Насильник встал. Эдвард не двигался. Он не шевельнулся, когда этот тип вышел из комнаты. Его мозг лихорадочно искал решение, пытаясь выявить слабое место, которое он упустил. Но так ничего и не нашел. Эдвард не сдвинулся с места и тогда, когда из спальни послышался шум. И когда солнечный луч, медленно растянувшись по ковру, коснулся его спины. И когда Насильник вернулся.
«Вот и все», – подумал Эдвард, и следом за этой мыслью пришло облегчение. Ему уже не придется смотреть в глаза Изабель. Он никогда не узнает, что случилось.
– Закрой глаза, – велел Насильник, схватил Эдварда за волосы и прижал лицом к ковру. – Досчитай до ста.
Эдвард слышал, как кричит Изабель, как зовет его, не зная, жив он или мертв,