– Что с Пирсоном? – спросил Эдвард. – Он жив?
Но полицейский этого не знал. Они проехали по непривычно белым улицам, а потом по Вестминстерскому мосту. Эдвард не чувствовал ничего, кроме пульсирующей в руке боли. Изабель сидела рядом с ним и разговаривала с водителем, милосердно предоставляя ему самому возможность помолчать. Эдвард вспомнил, какое у нее было лицо, когда он нашел наконец силы, чтобы открыть дверь, вспомнил, как она разревелась от облегчения, увидев его. Ему хотелось положить голову на колени Изабель, но все вокруг уговаривали его не засыпать. У входа в больницу поджидала каталка, сразу несколько медиков выскочили под снегопад встречать нового пациента. Должно быть, Эдвард растерялся сильнее, чем ему самому казалось. Он даже не подозревал, что каталка приготовлена для него, пока его туда не уложили.
* * *
Лечащий врач рассказывала об операции точно таким же тоном, каким сам Эдвард растолковывал бы клиенту условия договора. Она объяснила ему следующее: рану раскроют шире и сошьют сухожилия. Нет смысла лечить внешние повреждения, пока не исправишь внутренние.
– Вы не сразу сможете пользоваться рукой, – предупредила она. – Дома найдется кто-нибудь, кто будет помогать вам?
Эдвард молча смотрел на нее, не уверенный в том, что знает ответ.
– К вам приходит много посетителей. Договоритесь с ними, в противном случае мне придется прикрепить к вам социального работника.
Эта фраза прозвучала так жалостливо, что Эдвард продолжал ее слышать, даже когда доктор вышла из палаты. За отцом в то недолгое время, что прошло между его увольнением со службы и смертью, тоже ухаживали социальные работники. В дом приходили симпатичные незнакомые люди, переворачивали отца в постели, наполняли тазики водой и мыли ему руки, ноги и так далее. Когда они появлялись, Эдвард выходил из комнаты, не в силах вынести это вежливое унижение.
Насчет посетителей лечащий врач была права. Нина и Изабель организовали строгий график дежурств, не оставляя его в одиночестве. Перед тем как Эдварда увезли на операцию, Изабель сидела на койке рядом с ним, так увлеченно рассказывая о больничной столовой, что ему не требовалось поддерживать разговор. Пока его не было, место Изабель заняла Нина. Она сидела на стуле с закрытой книгой на коленях, а когда Эдварда вкатили в палату, встала, как будто в знак уважения.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.
– Вполне терпимо, – ответил он, и это была правда.
Он рассчитывал, что у него есть еще час или два, прежде чем действие анестезии прекратится.
– Тогда я сообщу Изабель, что с тобой все в порядке.
Эдвард следил за тем, как Нина набирает сообщение на телефоне: куда более подробное, чем, на его взгляд, это было необходимо. Он представлял, как она рассказывает, что он выглядит ужасно и путается в словах. Нина заметила его напряженное любопытство, покачала головой и объяснила:
– Изабель очень переживает.
– За меня?
– Само собой, за кого же еще.
– Обо мне не нужно волноваться.
– Вот сам ей это и скажи. – Нина скорчила скучающую гримасу, на которую способны только молодые, у которых в запасе так много лет, что они могут позволить себя скучать. И заключила: – Да уж, вы с ней два сапога пара.
* * *
Эндрю Пирсон лежал в этой же больнице. Полиция не рекомендовала Эдварду навещать его. После операции Эдвард был слишком слаб, чтобы не подчиниться, но следующим вечером, перед приходом Изабель, он, прижимая к груди загипсованную руку, спустился на лифте в отделение интенсивной терапии.
Дежурные медсестры надели колпаки Санта-Клауса, и вид их наполнил сердце Эдварда печалью, хотя он и не смог бы объяснить почему.
– Пациент находится под наблюдением полиции, – сказала одна из медсестер. – Не уверена, что вас к нему пропустят.
Еще один коридор, еще одна большая палата. Голубые занавески и линолеум на полу. Эдвард определил койку Эндрю Пирсона по стоявшему возле занавески полицейскому, который что-то читал в телефоне. Эдвард подошел ближе. Он собирался представиться и объяснить, почему хочет зайти к пациенту. Но из-за занавески послышались женские голоса, и он, вместо того чтобы остановиться, шагнул вперед и заглянул к Пирсону. Тот, похоже, спал, но по обеим сторонам от его койки сидели две посетительницы, очень похожие друг на друга; их длинные распущенные волосы почти касались лежавшего Пирсона. Эдвард догадался, что это дочери-близняшки пришли проведать отца накануне Рождества, и поспешил уйти.
Когда он вернулся в свою палату, Изабель уже сидела на стуле возле кровати. Рядом на столике лежала стопка бумаги. Должно быть, это ее новая пьеса, догадался Эдвард, и ему предстоит для искупления вины стать первым читателем. Однако сверху Изабель водрузила своего старого плюшевого медведя в оксфордском свитере, и Эдвард мало что сумел различить, кроме маленьких букв на обложке и нескольких закладок, выглядывающих между страниц: на них было что-то написано от руки.
– Выглядит заманчиво, – сказал он, кивнув на стопку.
– Это тот самый подарок, что я обещала тебе, перед тем как все пошло кувырком, – ответила она. – Где ты был?
– Просто ходил в туалет. Но я собираюсь сбежать. Мне здесь до смерти надоело.
– Знаю. Поэтому я принесла тебе вот что. – Она с важным видом достала из сумки айпад. – Я загрузила туда все лучшие рождественские фильмы, какие только нашла.
– Может, лучше посмотрим «Восхождение»?
– Ни в коем случае. Неужели тебе еще не надоело?
– А что, я бы глянул пару серий. Прекрасный сериал.
– Не спорю. Но сколько можно смотреть одно и то же? Кстати, на канале Би-би-си недавно вышла новая экранизация Монтегю Родса Джеймса. Убери свой гипс, Эдвард, пока я на него не села.
Изабель забралась на его койку и поправила подушки. Они поставили айпад на прикроватный столик, за которым Эдвард недавно с горем пополам пообедал, а потом она отыскала нужный фильм. На Изабель был плотный шерстяной джемпер, его воротник давно пропитался запахом ее духов.
– Как ты считаешь, я виноват в том, что случилось? – спросил Эдвард. – Я ведь мог помочь Пирсону.
– Нет, я не думаю, что ты виноват. Но и Пирсона тоже винить не стану. Ему пришлось тяжелее, чем кому-либо еще.
– Я должен был поговорить с ним. Должен, Изабель.
Эдвард так долго мучился стыдом за все случившееся. И только когда чувство стыда утихло, он начал понимать, что настоящая, гораздо худшая его ошибка заключалась в другом. Столько всего оставалось нерешенным, невысказанным, и он чувствовал, что все это ждет его за пределами больницы в пугающе близком будущем.
– Да, возможно, –