– Месье Да Силва? Месье?.. Месье Да Силва?
Когда Клементина вошла в палату, ей сначала показалось, что он заливисто храпит в сладком сне. Она подумала, что он красавец – такой нарядный в льняном костюме и, скорее всего, ждет посещений. А может, ему разрешили выйти днем на улицу. Это позволялось некоторым пациентам перед выпиской, чтобы они акклиматизировались. Медсестра подошла ближе, и на ее лице проступило беспокойство. Как странно – такой глубокий сон в разгар дня. Как и отсутствие реакции, когда она назвала его по имени. И глубокое и громкое дыхание курильщика трубки.
– Месье Да Силва? – в следующий раз она позвала его менее уверенно.
А потом потрясла его. Никакого эффекта. Она приподняла его руки – две тяжелые и вялые глыбы. Заглянула под веки. Пустой взгляд и сузившиеся зрачки, превратившиеся в черные точки, что, как она догадывалась, не сулило ничего хорошего.
Глава 38
Страх смерти всегда парализовал Сару. Настолько, что во время учебы на медсестру она даже сомневалась, не ошиблась ли в выборе профессии. Она навсегда запомнила свою практику в гериатрии, где впервые столкнулась со смертью. Ей пришлось не только воочию увидеть то, с чем нельзя спокойно мириться, но и прикоснуться к этому. Мыть, приводить в порядок, чтобы смерть выглядела достойно. Ужас уступил место тоске, а частое повторение одного и того же стерло страх. В определенном смысле переключило его. Теперь смерть стала частью ее повседневности. Она научилась принимать ее, отстраиваться от нее и даже облекать в слова, сообщая о случившемся семье. Но последние двое суток стали для нее новым испытанием. Известие о том, что Педро в коме, как будто отбросило Сару назад. Она опять превратилась в маленькую робкую девочку, прячущуюся под одеялом, пугающуюся кошмаров и идущую посреди ночи проверять, дышат ли мать и отчим. Весь этот ужас снова вырвался на свободу.
И сделался еще сильнее. Всякий раз, заходя в очередную палату, медсестра опасалась печального сюрприза, похожего на тот, что так напугал Клементину в день, когда она нашла Педро. Ноги слабеют, и тебе кажется, что ты падаешь, словно под тобой открылся люк, а сердце вот-вот остановится. Сара нажимала на дверную ручку, и в ее воображении всегда возникала одна и та же картина. Не застывшее тело воскового цвета, а лицо спокойно спящего человека. Внешне безмятежного. Она любила наблюдать, как это лицо оживляется, как он с лаской смотрит на нее. Педро всегда избегал слишком бурного проявления чувств. Он даже улыбался сдержанно. Глядя на это такое знакомое лицо, она понимала, что смерть еще ужасней, когда касается непосредственно тебя.
Сообщая новость, ее подруга Мари-Лу несколько раз извинилась, будто чувствуя себя в чем-то виноватой. Невролог появилась в отделении Сары, когда та начинала обходить свои палаты. Она только что вернулась после романтической вылазки, высадив по дороге Томаша. Однако мыслями она все еще была с ним на полуострове Крозон. На их краю света. Там, где все было возможно и все позволено.
– Мне очень жаль, но у Педро случился еще один инсульт.
Саре понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное и спуститься со своего облака. И провалиться еще ниже. В мрачные неисследованные глубины.
– Внутримозговое кровоизлияние, – уточнила подруга.
И произнесла еще какие-то слова. «Невозможно было предвидеть», «глубокая кома», «спокойный», «не страдает», «дышит ровно», перемежаемые «прости меня, мне очень жаль», призванными смягчить шок. Саре не пришлось задавать вопросов, чтобы услышать медицинское заключение:
– Трудно предсказать, как долго он будет находиться в этом состоянии… Все, что я могу утверждать: надежды на то, что он очнется, мало.
В действительности никакой надежды нет вообще, сразу подумала Сара. Потому что с опытом она научилась использовать такой же словарь и избегать слишком болезненных с эмоциональной точки зрения слов. И первое место в их списке занимало слово «умер».
– Скажи, ты не пытаешься меня щадить? Педро случайно не…
– Нет, на данный момент он жив.
Чтобы доказать свою полную открытость, Мари-Лу предложила ей просмотреть в компьютере изображения с томографа, но Сара отказалась. Зачем входить в технические детали и подключать свои медицинские познания? Она сейчас не медсестра. Как и все, кому сообщают плохие новости, она нуждалась в неопределенности, в неизвестности, которая могла бы смягчить страдание. И, главное, в том, чтобы воспринимать Мари-Лу как подругу, а не как врача. В возможности поплакать у нее на плече, не сдерживаясь.
А потом настала ее очередь сообщать новость и извиняться. Сара подумала о тех, кто ждал возвращения Педро: об Антуане, Аделине, Тиагу, ее матери, которую поставят в известность последней. И о том, кто этого возвращения боялся: о Томаше. Странно, но Сара хотела предупредить его первым, опасаясь, что кто-нибудь сделает это вместо нее. Она закрылась в техническом помещении и набрала номер его телефона. Он откликнулся после первого звонка и забеспокоился, услышав ее изменившийся голос.
– Сара, что-то не так?
Он выслушал ее, не моргнув, а когда разговор прервали громкие всхлипывания, принялся умолять ее:
– Не плачь.
Сара взяла себя в руки.
– Дай мне выплакаться, Томаш, я совсем подавлена, и мне не стыдно в этом признаваться… Ты же знаешь, как я к нему привязана. А теперь готовлюсь к тому, чтобы потерять его… Вот я и плачу. Ничего не поделаешь.
Сара представила себе его раздраженное лицо и услышала, как он откашлялся.
– Мне приехать?
– Нет. Не надо напрягаться ради меня.
– Ты уверена?
– На сто процентов.
– Я предупрежу мать и брата…
– Спасибо.
– Тогда давай прощаться, позже созвонимся.
– Окей.
После этого разговора она была не в состоянии звонить кому-то еще: отстраненность Томаша слишком потрясла ее. Отстраненность по отношению не к ней, а к Педро. И в данной ситуации его поведение показалось ей неприемлемым. Почему он не может хотя бы раз отложить в сторону свою гордость и прийти попрощаться с отцом? Неужели он напрочь лишен эмпатии, лишен сердца? Ей,