— Пока прокололись все вы, позволив какой-то мелкотравчатой озерной нечисти вас обмануть!
— Она нас не обманула! Мы с твоей подачи в озеро полезли! Сказано было — не влезать в бой с нечистью! У тебя нет никакого уважения к правилам этой академии! Если ты и дальше так будешь себя вести, не плачь, мы примем меры! — Ого, в ход пошли прямые угрозы! И это ежкина благодарность за то, что вытащили их из озера?
Вот совсем обидно. Значит, в том, что одного из богатырей чуть не съели, моя вина была? Ну что ж, раз здесь такая несправедливость, отплатим им за все как полагается, по-бабаягски!
— Ой, испугалась! Как бы вам самим всю ночь навзрыд не реветь! — огрызнулась донельзя злая я. Почему-то в этой гнилой академии само собой разумелось, что адепты будут слепо подчиняться правилам, не думая и не рассуждая.
«Что ж, проучим их, — злобно составляла я план действия, краем глаза заметив Финистов ясно-соколов, подающих мне знаки. — Придумаем для них свои правила! Зуб даю, они им понравятся».
Так мы и разошлись с одногруппницами, тихо ненавидя друг друга, только у меня уже был козырь за пазухой в виде килограммов специй, расфасованных в два холщовых мешка и засунутых под платье. Вид моей выпирающей в области груди «мести» оживлял решивших отдохнуть богатырей.
Когда мы расходились по своим светелкам, ко мне бочком приблизился раненый богатырь, таща за собой повисших на его руках целительниц.
— Я к тебе это… ночью в светелку зайду… — заговорщицки шепнул мне на ухо зверотырь, когда ежки в белых чепчиках и белых платьицах с такими же кипенными фартучками безрезультатно пытались вшестером уволочь раненого героя в лекарскую избу.
— ЧЕ? — не поняла я. Шоку моему не было предела. — Мы же договорились! — Нет, ну как же некоторым неймется! Ведь договорились и вроде все обсудили: без приставаний, свадеб и размножения богатырчиками, чего непонятно-то было?
— За ведром оборотного зелья.…
— А-а-а-а! — облегченно выдохнула я. — Как сварю, так просигнализирую, — подмигнув так же конспираторски, прошептала я.
В дортуаре меня встретила классная дама и, не давая мне отдыху, накинулась почище ундины.
— Калинина! Что за неряшливость! Одеть чисто платье! Одеть фартук! А волосы, волосы!
— Мне и так хорошо, — отрезала я, быстро пряча мешки с солью и сахаром и для отвода глаз снимая с себя мокрое платье. — А вы, коли записались в домовую прислугу вместо того, чтобы на болоте жить, извольте прислуживать, как и всякая связанная договором нечисть. Поэтому возьмите это и это простирните, да не в болотце, а в проточной воде, почистите, высушите и погладьте без складок!
Я швырнула на руки взбешенной кикиморе грязную одежду и тут же вынуждена была взять новое шерстяное орудие девичьих пыток, не ходить же голой!
— Я классная дама, а не прачка, Калинина! Две недели домашнего ареста!
— Ой, подумаешь, какие мы нежные! Как договора с избами заключать, чтобы в болоте не жить, так они первые, а как обязанности свои домовые выполнять — так сразу в воспитательницы!
— Ну, Калинина, ты еще пожалеешь об этом! Жить тебе на одних дисциплинарных наказаниях в этой академии! — погрозила кикимора, но кошмарное платье все-таки утащила.
А все потому, что хоть я и не была особо учена в сказочных правилах, а точно знала: хоть в реальности, хоть в сказке договор есть договор, и кикимора его подписала!
В отличие от богатыря, я практически не пострадала, ну кроме моей гордости и горькой необходимости признаться самой себе в том, что хоть я и Баба Яга, только неинициированная, молодая и неопытная, а значит, учиться мне придется.
Я улеглась в свой спальный шкаф и по правилам этой чудной академии заперла за собой дверцы. Подложив под щеку сложенные руки, приготовилась уснуть.
Спустя неполную секунду из-за двери донесся первый девичий визг. Я коварно улыбнулась, нащупала мешочки с солью и сахаром под подушкой и заснула под хоровой ежкин вой. Адептки академии ведовства и богатыристики читали разные заклинания и звали на помощь маму, но ничего не помогало!
ГЛАВА 6
Рано утром я вылезла из спального шкафа довольная и выспавшаяся, сладко потянулась излечившимся и отдохнувшим телом и узрела мятые лица всю ночь отбивавшихся от чисти адепток. В таком состоянии они меня не тронут и задирать не посмеют, на них ведь дунь, и они с ног повалятся! А хорошо их чисть ушатала!
Ухмыльнувшись легкой победе, я полезла в свою избушку за вещами и остолбенела.
— Это что здесь такое? — удивилась я увиденному.
Все лавки, полати, печные уступы, полки вдоль стен и даже пол были усеяны нечистью, будто осенний лес листвой. Даже на горшках, бочонках и кадках восседало по домовому, домовенку или домовитой домовихе.
Посреди стола, зажатый с двух сторон нелюдью, сидел ежик с пером в руке и густо исписанным свитком на столешнице.
Я перевела вопросительный взгляд на колючего, вернее лысого ежика.
— Ну это… они работу просили, потому как предыдущую потеряли.
И тут я поняла: на моих горшках и лавках сидит вовсе не нечисть, а самая что ни на есть разнообразная домовая чисть.
Печная заслонка отъехала в сторону. Молодой и дерзкий, но очень сонный петушок недовольно выглянул оттуда.
По зимнему времени кочет залег в самодельную берлогу в горниле печи. Уж не знаю, какая погода стоит в тех краях, где живут жар-птицы, но переродившийся бабкин петух явно готовился впадать в спячку, он почти не горел, а только скворчал и пускал искры, задымляя помещение, поэтому толку от него было мало.
Выпихнув из печи незваных гостей, кочет хлопнул за собой дверцей, и из трубы вновь повалил дым, выталкивая прочь лезущую в трубу чисть.
«И в печку битком набились!» — поняла я.
— Я так уразумел, что нам здесь подмога требуется. Таки вот она. Сама пришла, мастера на все руки… Э-э-э… ноги… копыта… лапы… в общем, они все умеют.
То-то я смотрю, в горнице нашей как-то тихо стало. Никто за косы не дергает, вещи из рук не вырывает, из комнаты али с балкона вытолкнуть не пытается. Сахар с солью не рассыпаны, а чисть не озорует.
Я прошлась взглядом по рогам, копытам, свиным пятачкам, бородатым лицам и осознала: не балует, потому что вся в мой бабаягский домик переселилась и контракт на проживание подписала, меня не спросившись.
От такого оголтелого нашествия брови сами собой сошлись к переносице.
— Ой! — спохватилась одна из чисти. — У меня