Та ночная встреча с Чечилией казалась такой нелепостью, что в первое время не хотелось даже думать о новом свидании. Потом такое желание возникло, но он корил себя за бурную поспешность и за то, что девушке пришлось защищаться; ее жалобный стон не переставал звучать в ушах болезненным упреком. Теперь же ему хотелось видеть в свете дня это тело, которого он касался тогда второпях, гладить полные бедра, любоваться матовым пушком на ногах и золотистой белизной кожи с голубыми прожилками на бедрах. С такими настроениями он принялся за изучение деловых записей Франческо, желая узнать, не ожидает ли его новое приглашение от Цуккато или какой-нибудь вызов, который заставит его пуститься в Тревизо, а может быть, даже в Пьеве. Кстати, о Пьеве: нужно будет обязательно поговорить с домашними о поездке туда летом.
Работа над доской для Пезаро продвигалась по намеченному плану уверенно и четко. Пользуясь долгими светлыми днями, Тициан приходил в мастерскую сразу после рассвета, чтобы в тиши насладиться утренней свежестью и ранним голубоватым светом. Едва проснувшись, он ощущал, как благотворно влияет одиночество на его воображение, мыслям было тесно в голове; порой казалось, будто он вновь на лесах у стены Скуола ди Санта Мария Нова в Конельяно.
Иногда по утрам он выходил из дома затемно, когда на Сант Апональ еще не пробил первый колокол, и чуть ли не бегом пересекал безлюдный город; на камнях домов бледнел рассвет.
Сонный лодочник нехотя выбирался из своей будки, бросая на Тициана косые взгляды и, видно, принимая его за гуляку, всю ночь провеселившегося с какой-нибудь красоткой. Тициану же такое и в голову не приходило. Он был целиком во власти мыслей о нежной и несчастной женщине: о Лауре, подруге Альфонсо д’Эсте [69].
Еще при жизни Лукреции, когда та уходила из одного монастыря, чтобы укрыться в другом, герцог преподнес Лауре подарок: арапчонка, привезенного с Нила в Египте.
Она привязалась к нему, наняла учителя грамматики и отдала мальчика на попечение прислужниц в своем доме на берегу По, окруженном большим яблоневым садом. Тициан изобразил ее на рисунке вместе с арапчонком и обещал сделать по нему живописный портрет.
Этот рисунок из феррарского альбома, полного быстрых набросков, так бы и остался лежать в ящике, если бы не взволнованный рассказ Тебальди о случившемся несчастье: арапчонок сорвался с берега в бурное течение По, и даже тела его не нашли. Тебальди сообщил, что герцог настоятельно просит именно теперь выполнить обещанный портрет. В письме было столько безутешного горя и любви к своей даме и мальчику, что Тициан не раздумывая согласился.
Переплывая в лодке через Большой канал, он пристально всматривался в мутно-зеленую воду, словно там, под зыбкой рябью, вот-вот должно было появиться темное лицо малыша с курчавыми волосами и ослепительными белками глаз. Он с удовольствием сменил работу, предоставив Франческо и помощникам докончить отдельные части доски для Пезаро; Лаура же являла собой совершенство красоты и прелести. У нее была чуть смуглая кожа, задумчивые глаза и ярко-красные губы. Одевалась она как и подобает знатной женщине.
Наверное, чтобы достичь полной гармонии, как в природе, его картины должны были воплотить все времена года, особенно осень, которая Тициану виделась в образе освещенного солнцем фруктового сада с гнущимися под тяжестью плодов ветвями. Переставив на мольберте и повернув к свету «Вакха и Ариадну», он впервые после нескольких месяцев забвения с гордостью разглядывал картину, поминая недобрым словом этого нахала Тебальди, позволявшего себе распоряжаться от имени «пушечного» герцога. Он как бы видел перед собой улыбку Тебальди, застывшую на гипсовом лице, и мысленно обращался к нему с тирадой: «Взгляните на это полотно! Как, по-вашему, написать такую картину — это то же самое, что отлить пушку? Взгляните, вот леопарды, собака, плащ Ариадны; а вдали видна приближающаяся буря. Картина закончена. Осталось лишь доставить ее в Феррару. Подскажите же герцогу тактично и в нужный момент, чтобы заплатил мне как следует и даже сверх того, поскольку я вынужден кормить целую ораву помощников. К тому же мне давно пора обзавестись одеждой, достойной моего положения; кстати, приближается зима, и неплохо бы спустить в подвал пару добрых бочонков, чтобы было чем разогреть кровь в стужу».
Влюбленными и одновременно безумными глазами смотрел он на деревья, раскачивающиеся под порывами ветра, на Вакха, который, казалось, только что примчался неизвестно откуда.
В эти дни, когда надо было особенно напряженно работать, его стали осаждать тени.
Он принес и поставил на мольберт небольшой холст Дзуаннантонио Веньера: хотелось взглянуть в лицо Кристофоро Торретто. Джорджоне в своем плаще явственно возникал в темноте мастерской, и Тициан мог поклясться, что тот стоит у окна, выходящего в сад. Ближе к рассвету непонятно через какую дверь являлся Джамбеллино, босой. Он шел куда-то мимо стремянки, не удостаивая взглядом полотна. На нем была темно-красная праздничная одежда, и походка казалась еще более уверенной, нежели раньше. Но однажды он остановился перед картоном Тициана с рисунком «Пиршество богов» и решительным жестом отверг его.
«Жизнь, — размышлял Тициан, — движется вперед. Что было бы, если б не менялись глаза, которыми мы смотрим на мир?»
Джамбеллино осуждал его.
Проникавший сквозь плетеные занавески свет рассеивался в воздухе. И вдруг в предназначенной для Пезаро работе стала отчетливо видна вся неуклюжесть и беспомощность учеников во главе с Франческо. Он вскочил, взбежал на подмостки, кинулся соскабливать жирный слой краски до самой доски. Заставший его за этим занятием Франческо увидел, как Тициан уничтожает красивые детали, и промолчав, вышел в другую комнату вместе с помощниками и подмастерьями.
Вечером усталый и мокрый от пота Тициан сказал:
— Извините, Франческо, но по-настоящему работать мне удается лишь в одиночестве. Я готов даже выгнать подмастерьев, лишь бы не слышать их болтовни. Не выношу, когда рядом ходят чужие и тем более касаются моих работ. Разумеется, это не относится к вам. Вы — родной, близкий мне человек.
Брат смотрел на доску, размышлял над законченными частями и старался угадать, сколько времени потребуется Тициану для завершения едва начатых. В сущности, сделать подсчет было невозможно: резкие повороты фантазии, необходимость менять темы и натуру возникали без видимых причин.
Франческо долго стоял опустив голову — венецианское лето действовало на него угнетающе, —