Тициан с облегчением вздохнул, услышав столь утешительное начало.
Ему, правда, вспомнилось, что в свое время эти же самые святые отцы чуть было не отказались от картины, вынудив его сочинить историю с послом Адорно, и он усмехнулся про себя.
— Мы не сомневались, — продолжал тем временем падре Джермано, — что рано или поздно вы придете полюбоваться на свое творение и, может быть, исправить кое-что… Я хочу сказать, законченное лучше видится на расстоянии. Не так ли?
— Я уже много раз приходил сюда, — многозначительно ответил Тициан. — Сидел себе один в сторонке и размышлял, действительно ли мне удалось придумать кое-что новое. Боялся обнаружить крупные просчеты.
— Господь с вами, какие там просчеты, — успокоил его падре Джермано. — Разве что в апостолах было столько ярости, что поначалу чудилось, будто они бунтуют… Орден наш, понимаете ли, под надзором, и цензоры могли усмотреть…
— Вот как? Это для меня новость…
— Не удивляйтесь. Мы вполне могли стать жертвами обвинения, — продолжал падре Джермано с обычной своей флегматичностью, — и тогда епископ для начала обязательно потребовал бы отчет о расходовании средств от пожертвований.
Глаза художника вспыхнули гневом.
Монах сделал вид, что ничего не заметил.
— А теперь нам понадобился для трапезной небольшой образ святого Николая [70]. Однако епископ распорядился воздержаться от чрезмерных расходов. Он так сказал: «Тициан — мастер надежный и всеми уважаемый, но чересчур знаменит». Ваше преосвященство, — сказал я, — позвольте мне с ним побеседовать. А он на это: «Беседуйте, не возражаю, но вы напрасно потеряете время: он теперь работает исключительно для Республики. Послушайтесь меня, найдите юношу, который согласится на ваши условия». И назвал некоего Париса из Тревизо. Как вы думаете, на него можно положиться? Я обязан выполнить…
— Что? Парис? Этот канатный плясун, собачий сводник! Еще бы мне его не знать! Способный юноша! — воскликнул Тициан со злостью. — Значит, из-за нескольких жалких дукатов вы предпочитаете его мне?
— Ради бога! Ну при чем здесь дукаты? — торопливо проговорил падре Джермано.
Тициан мгновенно справился с собой и спустя секунду уже улыбался, глядя в лицо собеседнику.
— Вы, падре Джермано, — сказал он, — хитрый и ловкий монах. Скажите сначала, сколько дукатов вы собирались заплатить этому славному юноше, потом я вам отвечу.
Прижатый к стенке, монах пытался изобразить на лице сладенькую улыбку.
— Высота доски должна быть примерно в десять футов, — начал он. — В небесах — Мадонна с младенцем на коленях, а ниже в естественных позах — святая Екатерина, святой Николай, святой Петр, а также наши святые Антоний и Франциск. Наконец, святой Себастьян. Решайте сами. Еще нужно уточнить размеры и место.
— Уточним. Дукатов сколько?
— Позвольте мне переговорить с епископом, — попросил падре Джермано.
— Ну-ну. Переговорите. Однако на этот раз вы отдельно оплатите краски. Договоритесь с Дзанином, аптекарем, а после встретимся еще раз и подпишем наш договор.
— Можно и на словах, — заметил падре Джермано.
— Нет уж. Запишем все до подробностей. Так будет спокойнее для вас и для меня.
«Падре Джермано повел себя, ради вящей славы божией, как старая лиса, — думал Тициан. — За жалкую горстку дукатов заставил подписать контракт на большой алтарный образ». При этом, правда, не ограничил Тициана временем: тот мог работать месяцы и годы, сколько хотел. Зато канцлер Николо Аурелио, говоривший от имени нового дожа и, к счастью, относившийся к художнику по-дружески, все же заставил его встать с постели, невзирая на недомогание, и явиться в Сенат. Такова была воля его светлости.
Спустя несколько дней после смерти Антонио Гримани, случившейся 8 мая 1523 года, был избран дожем Андреа Гритти, шестидесяти восьми лет, обладавший телосложением моряка и железным здоровьем. Он не только распорядился, чтобы Тициан немедленно выполнил его портрет [71] на условиях, обозначенных в договоре о должности государственного посредника, но и приказал ему покрыть росписями Капеллу дожа во Дворце [72], дабы изображения вдохновляли правителя на великие деяния.
В речах Николо Аурелио Тициану опять послышались старые нотки:
— Вам придется рано или поздно закончить эту многострадальную «Битву». Дотошный Санудо подсчитал, что полотно уже обошлось Республике в шестьсот дукатов.
Канцлер снова заговорил о росписях в Капелле дожа.
— Знаете ли, я не силен во фресковой живописи, — слабо возразил Тициан. — Лишь однажды пришлось по просьбе дожа изобразить в его доме под лестницей святого Христофора [73]. Гордиться нечем. И потом, меня не оставляет простуда; я не могу находиться в сырых закрытых помещениях.
— Тогда, если вы откажетесь, пригласят Порденоне [74].
— Нет уж, не надо.
Тициану было предложено ознакомиться с приблизительными набросками изображений. В полукруге свода, возле Девы с младенцем должна была расположиться коленопреклоненная фигура дожа. По другую сторону предполагалось изобразить святого Николая.
Когда Тициан вернулся домой, с ним неожиданно случился приступ тошноты. Франческо и Чечилия уложили его в постель. Рвота продолжалась. Обессилевший и весь в поту, он промучился до рассвета. Едва наступило утро, Франческо бросился к хирургу Маньо, который явился во время повторного приступа и внимательно осмотрел Тициана, заглянув в горло и под веки. Вполне возможно, что речь шла о свинцовой лихорадке. Врач прописал отвар и миндальное масло понемногу внутрь, запретив принимать пищу в течение двух дней. Приступы лихорадки следовали один за другим. Изнуренный тревогами, тяжко дышавший, Тициан совершенно обессилел. По утрам он просыпался с посиневшим лицом и черными кругами вокруг глаз.
Николо Аурелио, которому сообщили о тяжкой болезни Тициана, вызвал из Падуанского университета самого Барбариго. Здоровье художника беспокоило его светлость.
Барбариго немедленно прибыл с двумя ассистентами. Нужно было видеть, как они шли через площадь Сан Паоло. Все окрестные жители уже знали, что Тициан умирает и что сам дож прислал для его спасения знаменитых докторов из университета.
Барбариго внимательно выслушал жалобы больного. Он был из тех врачей, которые видят пациента насквозь, и быстро установил, что у того трехдневная лихорадка. С улыбкой он пообещал прислать из Падуи особое лекарство. И хватит поститься. Напротив, следует есть сочное мясо, рыбу, зелень, фрукты. И пить хорошие вина. Одним словом, набираться сил. Барбариго говорил весело, и его слова действовали как целительный бальзам…
Еще не совсем окрепший после болезни Тициан и сопровождавший его Франческо переправлялись в гондоле через канал, чтобы попасть в мастерскую. Было холодно. Закутавшись в плащ, художник в изумлении разглядывал сквозь туман ряды домов на берегу в какой-то искаженной перспективе, ажурные стены дворцов с пилястрами и