Он чувствовал, что умирает, и не понимал, почему Франческо до сих пор не позвал священника. Попросив брата сесть рядом, еле выговаривая слова, он открыл ему свою любовь к Чечилии. Женщина была беременна, и, значит, необходимо было жениться на ней до наступления родов.
Франческо просто ответил ему, что такое решение достойно их семейства.
Докучливая тайна свалилась тяжким камнем с души Тициана. Он кружил по мастерской, дрожащими от слабости руками притрагивался к полотнам и доскам, находившимся в работе; на минуту задержался возле доски для падре Джермано из монастыря Фрари с нанесенным на нее наброском. В этот момент он очень походил на капитана уцелевшего после бури суденышка, который разглядывает карты и записи, видит перед собой разбитые приборы. Пожалуй, только доска Пезаро и спасла его от гибели.
Он медленно перекладывал бумаги в поисках перовых набросков к «Битве при Кадоре». Их нужно было обязательно найти, чтобы отнести во дворец и тем самым заткнуть рот сановным мудрецам.
На глаза попались два сделанных в спешке наброска. А вот и римская папка с зарисовками Бастьяно Лучани с фресок Рафаэля. Он усмехнулся, вспомнив о нерадивости друга, который специально пошел учиться, чтобы сделавшись священником, добиться от папы Климента пенсии и не работать. Смысл жизни Бастьяно Лучани видел не в живописи, к которой, кстати, имел большие способности, а в сплетнях и интригах двора [75], в изысканных блюдах, спектаклях и смуглых женщинах.
Тициан поднял глаза на Франческо и, увидя, что тот принес ему папку с рисунками для дожеской капеллы, отмахнулся с досадой и раздражением.
— Я понимаю, вы еще нездоровы, — тихо промолвил брат, — но работу необходимо закончить до наступления зимы. Не следует гневить дожа.
Тициан встал с кресла и твердо сказал:
— Пошли смотреть место.
Они надели плащи и вышли.
На улице потеплело, стояла мягкая солнечная погода.
Капеллу дожа расписала вся мастерская единым духом в течение октября. На полукружии свода поверх алтаря была изображена Мадонна; возле нее с одной стороны — святой Николай, а с другой — коленопреклоненный дож со своей собачкой у ног. На пилястрах расположились изображения четырех евангелистов, а над дверью — еще раз — святой апостол Марк, который пишет Евангелие, сидя на спине у льва.
В целом роспись капеллы была закончена, и Тициан намеревался поручить Франческо доработку отдельных мелочей, когда вдруг новый приступ болезни сразил его.
Франческо с тревогой всматривался в посеревшее лицо брата, видел лихорадочный блеск его глаз и обметанные жаром губы. Тициан выглядел постаревшим на десять лет.
Заходили справиться о его здоровье друзья и знакомые. Наведался даже Тебальди с сердечным приветом от своего герцога. Истинной причиной его появления было другое: он вбил себе в голову, что Тициан — мнимый больной, а его пресловутая болезнь — всего лишь удобный предлог не работать над заказами, и мечтал донести об этом в послании своему господину. Франческо каким-то шестым чувством уловил недоброе в намерениях посла и впустил его в комнату брата к самой постели, чтобы он своими глазами увидел метавшегося в бреду художника.
В вынужденном заточении Тициан страдал, словно волк на цепи. Несколько раз он, решительно поднявшись, направлялся в соседнюю комнату, где была мастерская, и брался за кисть, но вскоре в изнеможении возвращался к постели и падал на нее как подкошенный.
Как-то утром он позвал к себе Чечилию.
— Мне уже лучше, — сказал он слабым голосом и добавил: — Налейте-ка мне моего вина.
Она прибежала с вином, и он, отхлебнув глоток из стакана, сказал, что вскоре начнет новую картину, где рядом с Мадонной изобразит женщину, поддерживающую младенца, и что этой женщиной будет она, Чечилия. В траве у ног Мадонны поместится корзинка для рукоделия, а чуть поодаль — белый кролик как символ чистоты и смирения.
Всю зиму не прекращались снежные бури; к концу года ударил мороз и заковал в панцирь весь канал Джудекки, так что можно было по льду переходить с одного берега на другой.
Однажды поутру в мастерскую к Тициану зашел Бастьяно Лучани, который незадолго до того приехал из Рима и привез с собой целый ворох последних новостей о дворе папы Климента [76]. Лучани, прослышав о болезни друга, желал непременно взглянуть на него.
— Не спрашивайте меня о Риме, — сказал он в ответ на первый же вопрос истосковавшегося по новостям Тициана, глядя на его осунувшееся лицо. — Вот уже несколько дней я чувствую себя, как в раю. В Венеции праздник.
— Какой праздник? — удивился Тициан.
— Как какой? Карнавал! Сегодня с труппой Ортолани мы давали во дворце представление для дожа. Потом отправились веселиться к сьеру Марко Молино. Представляете зрелище, когда наша компания высыпала на площадь перед дворцом. Все в бархатных одеждах с пышными рукавами из голубого и красного шелка, в капюшонах и беретах, с длинными приставными носами. Такие смешные носы! Я был в монашеской одежде, всех благословлял и раздавал женщинам отпущение грехов. Наши синьоры привели с собой своих крестьян, которые несли факелы и освещали нам дорогу. Дзуан Поло был в накидке из золотой парчи, а знаменитый Рудзанте вышагивал в какой-то длиннополой одежде, богато расшитой на груди и на рукавах. Шествие возглавляли крестьяне. Они распевали куплеты и несли грабли, заступы и мотыги; еще несколько человек дудели в трубы и дудки. И пока мы обходили площадь, в окнах зажигался свет, люди бросали нам пригоршнями конфеты и аплодировали. Рудзанте, при виде толпы зрителей залез на какое-то возвышение и продекламировал «Сон крестьянина». Вокруг стоял хохот; дудки не умолкали. Тогда Марко Молино, чьи окна выходят на площадь, послал за нами. Нас проводили в большой зал, где на столах стояли блюда с печеньем и всякими сладостями. Там собралась знать: и Доменико Дзордзи и Марко Гримани; наши женщины танцевали с ними, а девушки стояли в сторонке, скрываясь под вуалями. Сейчас повсюду только и разговоров, что о карнавале. И каждый норовит прибавить от себя какую-нибудь непристойность…
Тициан рассеяно слушал.
— Прокуратор Марко Молино, — продолжал Бастьяно, — подошел к Дзуану Поло и говорит: «Не покажете ли одну из ваших момарий?» Тогда Дзуан Поло взял под руку Рудзанте и о чем-то с ним пошептался. После этого они вышли на подмостки в глубине зала и показали на простонародном языке сцену с Билорой, который приезжает в Венецию, столкновение