— Ради этого, конечно, придется согласиться, — задумчиво промолвил Тициан. — Остается ждать подходящего случая.
В феврале 1543 года пришло письмо от Бембо и вслед за ним короткая записка кардинала Алессандро Фарнезе, по-разному сообщавшие об одном и том же: папа собирается совершить поездку в Кастель Аркуато к своей дочери Костанце и, вероятно, посетит Болонью, Пьяченцу и Парму, если его святейшеству будет угодно. В этом случае художнику предписывалось прибыть куда укажут, чтобы выполнить портрет Павла III [129]. В те же дни Тициан узнал от Лопе де Сориа, что прибывающий в апреле из Испании император остановится в Генуе. Де Сориа загадочно добавил, что его святейшество, путешествуя по близлежащим провинциям, по-видимому, захочет воспользоваться этим обстоятельством для встречи с Карлом V. Тициан, который абсолютно не разбирался в дипломатических ухищрениях, был искренне удивлен, когда узнал, что королю и папе, совершающим, казалось бы, простые семейные поездки из одной резиденции в другую, необходимы внушительные свиты.
В апреле пришел неожиданный вызов в Феррару. Приехавший туда Тициан встретился с секретарем кардинала Фарнезе монсиньором Маффеи и вместе с ним присоединился к направлявшейся в Кремону папской свите, состоявшей из двадцати одного кардинала и двадцати одного епископа. Процессия находилась еще в пути в середине июня, когда стало известно, что Павел III и Карл V встретятся 21 июня в Кастелло ди Буссето.
Однажды утром, едва рассвело, Маффеи вызвал Тициана для аудиенции с папой. Тициан знал, что увидит достаточно пожилого человека, и представлял его себе тщедушным и усталым. Перед ним оказался нервный худой старик с похожей на веер белой бородой, стоявший возле открытого окна, из которого были видны поля с нескошенной нивой. На увядшую кожу его лица ложился отсвет от короткого одеяния, на тощих руках, изборожденных синеватыми венами, темнели пятна.
Тициан шагнул к нему и хотел было упасть на колени, но папа остановил его:
— Сын мой, ведь вы из Венеции, да? Счастливый! Как бы мне хотелось прогуляться по вашему городу, зайти в собор святого Марка! Но и одного моего желания вполне достаточно, чтобы вызвать гнев дожа!
— О, Ваше святейшество, если вы соблаговолите посетить Венецию, вам будет рукоплескать весь город, — ответил Тициан.
— Добрые люди, может, и будут рукоплескать, — сказал папа. — Я имею в виду народ. Но не Сенат. Ревностно оберегающие свою власть правители сами не знают, сколь хрупки их законы. Господь их покуда милует, хотя у него нашлась бы тысяча причин для кары. Вспомните хотя бы о еретиках, обретающих в Венеции убежище, потворство и деньги на недостойные деяния. А ведь это надругательство над церковью!
Тициан не знал, что отвечать по поводу еретиков. Ему и раньше приходилось слышать такие разговоры, но было невдомек, что упоминание об этом может вызвать столь откровенный папский гнев. Сидя на золоченом кресле, Павел III созерцал открывающийся из окна вид на окрестности. Тициан расположился в углу у мольберта с холстом и начал работу, прислушиваясь к потоку слов из уст старика. А тот неумолчно говорил и говорил о том, что война с ересью только начинается, что в Триенте вскоре откроется великий Собор [130], призванный очистить духовенство от скверны, сплотить его и укрепить души верующих. Церковь уже складывает поленницу для очистительного костра. Спасение уготовано лишь праведникам.
Художник видел, как поблескивают красноватые старческие глазки, как заросшие усами и бородой губы натужно растягиваются в зловещей улыбке. Папа говорил, что лютеране напрасно старались и похищали в Риме документы Собора, желая подвергнуть глумлениям таинства причастия и покаяния, которые церковь сохраняла за собой. Теперь они могут сколько угодно хулить порочный город у себя на площадях, в тавернах и с кафедр своих церквей. Римская исповедь уже не та, какую похитили лютеране. Она сделалась более торжественной. Воистину рука Господня направляла похитителей. Папа вдруг умолк, словно заметив, что Тициан целиком поглощен работой.
— Вы счастливый человек, — сказал он, — Господь одарил вас талантом изображать смертных.
Тициан, измученный жарой, обрел наконец самообладание и усердно трудился над портретом, выжидая удобный момент, чтобы произнести заранее приготовленные слова. И папа сам дал к тому повод.
— Необходимо во что бы то ни стало укрепить церковь истинными пастырями, — промолвил он.
— А вам не говорили, Ваше святейшество, о том, что мой сын готовится стать священником?
— Ах да, правда! — с живостью откликнулся папа. — Помню, мне говорил об этом мой племянник Алессандро. Ваш сын, кажется, претендует на церковный бенефиций. Скажите племяннику, чтобы еще раз напомнил мне. Или лучше попросите монсиньора Маффеи…
— Так, значит, я могу надеяться?
— Вы можете быть уверены в моем покровительстве.
Кисть Тициана заплясала по холсту. А Павел III вновь пустился что-то негромко говорить себе в бороду. Яркий свет пролился на поля и на деревья. Профиль Апеннин за окном затянуло туманной дымкой.
Набросок портрета был сделан на удивление быстро и с величайшей изобретательностью. Главным его деталям — лицу и рукам, выполненным поразительно живо, соответствовали края накидки и белая одежда. Поднявшись с позолоченного кресла и приблизившись к холсту взглянуть на свое изображение, пана смог вымолвить единственно: «Благослови вас Господь!»
В приподнятом настроении после полученного от папы обещания помочь с бенефицием Тициан прогуливался между лагерем курии и императорским становищем. Повстречавшийся монсиньор Маффеи шепнул ему, что в замке окончились переговоры о передаче Милана в обмен на триста тысяч скудо. И когда генерал Пьер Луиджи Фарнезе отклонил эту сумму, император с презрением напомнил ему речь в Риме и обличительное выступление против козней Франциска I.
Тициан, ничего не понимавший в этой игре, находил разногласия сторон мелкими и незначительными. Он попытался даже заговорить с Гранвеллой [131], но безуспешно. Молодого епископа постоянно окружала неприступная охрана; та же самая, кстати, которая уберегала и императора от всяких неожиданностей. Кое-кто поговаривал, что неизвестно, мол, находится ли Карл V в замке или уже отбыл.
Атмосфера раздражения и взаимной неприязни обеих сторон достигла предела, когда по окончании очередной встречи папа с королем повернулись спиной друг к другу. На рассвете 26 июня оба лагеря снялись с места: папа направился в Рим, а разгневанный император — в Аугсбург.
Тициан не спал. В сутолоке он пытался увидеть монарха хотя бы с балкона замка, думая, что можно будет махнуть шарфом или крикнуть что-нибудь приветственное в надежде, что его заметят наконец послы с казначеями, которые давным-давно должны были заплатить по справедливости за все