Очень хотелось разыграть, сделав расстроенное лицо, но их беспокойство за меня воспринималось столь искренним, что я только улыбнулась радостно:
- Допуск ко всем предметам и факультативам. Без ограничений.
- Ура! – подхватил меня Кирилл. Приподняв, закружил. – Ты – молодец!
- Сама знаю, - засмеявшись, попыталась вырваться из его захвата.
Зря старалась. Пока не наигрался, как кошка с мышкой, не отпустил.
- Ладно, - отряхнувшись, поправила я воротничок форменного платья, - я тебе это припомню.
- Припомни, припомни, - хохотнул Кирилл. Потом бросил взгляд на часы, висевшие над входом в этот коридор.
Машинально посмотрела туда же… Семь сорок пять.
Благодаря Людмиле Викторовне, договорившейся вчера с психологом, та приняла меня до занятий, чтобы закрыть вопрос с допуском к обучению, не теряя учебного дня.
Остальным с этим повезло. Горела, как целитель, я, а не они.
– После пар, - вновь заговорил Кирилл, - встречаемся на улице. Потом в кафе. Есть, что обсудить.
- Договорились, - кивнули мы с Аней одновременно.
Парни покинули коридор первыми, но лишь потому, что Анна придержала меня за руку, предлагая не торопиться.
Причина задержки была существенной. Пока я отвечала на вопросы целителя-психолога, доказывая, что пережитое если и сказалось на моей психике, то не довело эти изменения до критических значений, Анна не любезничала с Петром, как я предполагала, а занималась разведкой.
Вот эта ее способность – не успев где-нибудь появиться, уже знать все и обо всех, была настоящим даром.
Впрочем, к проклятьям ее тоже можно было отнести. Для всех остальных.
- А ты в курсе, что Бабичев у нас уже не учится? – прошептала она заговорщицким шепотом, уцепившись за мою руку.
- Откуда? – вполне искренне удивилась я, осторожно спускаясь по лестнице. Слабость еще иногда накатывала. Внезапно, но, к счастью, тут же отступала.
- Говорят, у них в роду аресты. Отец Виктора задержан точно. Да и старший князь… - Она замерла, заставив остановиться и меня. Огляделась…
Народу в холле, куда мы спускались, было много, но все торопились добраться до кабинетов и аудиторий. Преподаватели Академии опозданий не любили, тут же нагружая дополнительной работой.
- Их обвиняют в заговоре против Империи и императора, - наклонилась она ко мне. - Началось позавчера, когда мы были еще в Шемахе. В прессе ничего, но слухи…
- Если в течение двух минут мы не доберемся до кабинета, - таким же шепотом начала я, - то кто-то получит на выходные парочку рефератов. И будет писать не только за себя, но и за меня, потому как я тут вроде как ни при чем.
- Поняла, - тут же выпрямилась Анна. Приподняла подбородок, демонстрируя гонор и недоступность. – Не дура.
В кабинет, где должно было проходить начальное целительство, мы влетели за три минуты до звонка.
Все согруппники, кроме нас и Бабичева, были уже на месте, а вот преподаватель, как раз и отличавшийся тем, то приходил загодя, отсутствовал.
И это было странно, потому, как сложившиеся у него привычки старший преподаватель Скрябин Иван Васильевич холил и лелеял. И об этом было известно всем. Кому-то только как предостережение, ну а кто-то познакомился с этим фактом и на собственном… скорбном опыте.
- Сашка! Аня!
- Вот это сюрприз! И где вы пропадали!
Нас окружили достаточно быстро. Только слаженно задвигались стулья, да зашаркала по паркету обувь.
- А нам ничего не говорят…
- Сашка, ты чего такая бледная? И похудела…
- Слышал, ты на землетрясении была?
- Ань, а ты куда…
Вопросы и комментарии сыпались один за другим. Ответы, при этом, вряд ли кого-то интересовали, потому, как вставить хоть слово нам не давали. Нас трогали, словно не веря, что это действительно мы, хлопали по плечам, что-то рассказывали…
Трудно предположить, насколько бы затянулась эта вакханалия, если бы не Скрябин.
Когда он открыл дверь кабинета, никто не заметил, но на предупреждающее покашливание отреагировали все, тут же разбежавшись по местам.
Мы с Аней исключением не стали, быстренько добравшись до своих столов.
Иван Васильевич выглядел добродушным. Обычно. Такой невысокий старичок с абсолютно лысым черепом и тощей седой, но какой-то интеллигентной бородкой.
Носил темные строгие костюмы, черные, до блеска начищенные ботинки и ходил, опираясь на трость с серебряным набалдашником.
Сегодня он был именно таким, как мы и привыкли его видеть. Но вот добродушие, под которым тщательно скрывались въедливость, дотошность и язвительность, на его лице отсутствовало.
Скорее наоборот. Был он серьезен и как-то по-особенному собран.
- Приветствую вас, господа студенты и студентки, - пройдя в кабинет, поздоровался он с нами.
Когда мы ответили нестройным хором, аккуратно положил трость на стол. Затем поставил на стул кожаный, с металлическими уголками портфель, достал из него черную деревянную коробку с камнями.
И лишь пристроив ее рядом с тростью, вновь посмотрел на нас.
- Все могут садиться. Кроме… - Он сделал паузу, а у меня буквально оборвалось сердце, - Анны Филоненко и Александры Ворониной.
- Ворониной? – не спросил, а словно выдохнул Иван Струпынин, двоюродный брат Антона. И посмотрел на мою руку.
Впрочем, взгляд на мою руку, где, по их представлению должно было находиться супружеское кольцо, бросил не он один.
- Да, - неожиданно по-доброму улыбнулся Скрябин. – Александра Воронина, дочь полкового лекаря Игната Воронина-Воронцова, героя войны, изгнанного из рода за брак по любви.
На его спич Анна многозначительно хмыкнула. А я – стушевалась, не понимая, зачем он выставил эту историю на всеобщее обозрение.
И, с одной стороны, это было здорово – звучало, как доказательство, что с отцом все в порядке. С другой… Откуда ему это могло быть известно?!
- Вам не стоит краснеть, - слегка ворчливо продолжил Иван Васильевич. – Игнат Воронин действительно герой войны. И я это могу смело утверждать, потому как знаком с вашим батюшкой. Более того, руководил лекарней полка, в котором он служил.
Вот тут я вскинулась, неверяще глядя на Скрябина. Он и отец?!
Зря удивлялась. Ивану Васильевичу было к семидесяти. В ту войну - меньше пятидесяти, так что все сходилось.
- Вы думаете, к чему я все это рассказываю? – словно читая мои мысли, спросил Скрябин. Не у меня – у всех. – Игнат Иванович Воронин возглавит военную кафедру нашей Академии. Чему я, надо признаться, очень рад. И хотя ему об этом еще неизвестно…
- О чем? – тут же