Сидела она точно напротив меня, замотавшись в тонкую шаль и забравшись на стул с ногами.
- И давно ты здесь? – потягиваясь, поинтересовалась я.
- Уже минут сорок, - хмыкнула она и движением подбородка указала на стоявший на краю поднос.
Кувшин с молоком, два стакана и кружевная ваза, прикрытая салфеткой.
Булочки! Свежие, только недавно покинувшие духовку!
Находясь совсем рядом, я даже не почувствовала их аромат!
Впрочем, это было вполне объяснимо. Закрутилась, замоталась, а потом и заучилась.
День получился длинным и каким-то сумбурным. Упорядоченной оказалась только первая его часть, которую я провела в Академии, а вот все остальное…
Наша эпическая встреча во дворе Академии родила, скорее всего, массу слухов. Ладно – я, студентка первого курса, молодая девушка, так что мое поведение было вполне объяснимо – просто не справилась с эмоциями. Не совсем красиво – сдержанности целителей тоже учили, но понятно. А вот сорокалетний мужчина, у которого едва ли не тряслись руки, да не скрывающая слез дама в возрасте, в которой многие могли опознать княгиню Воронцову – отличная тема для пересудов.
Чтобы и дальше не смущать невольных свидетелей, покинули территорию Академии. Надежда Николаевна предложила поехать к ним, но отец предпочел кафе.
Я была с ним полностью согласна. Бабушка и Илья уже успели стать своими, но встречаться с остальными родственниками желания у меня пока не возникало.
Сначала сидели втроем – Реваз и Андрей пристроились неподалеку, потом Реваз, оставив крестного присматривать за отцом, отвез меня домой.
Жаль, поговорить особо не удалось. Все мои вопросы он встречал язвительными репликами, время от времени отсылая за ответами к отцу и Андрею.
Я даже не обиделась. Реваз всегда был таким. Восточная кровь… Он считал, что некоторыми вещами головы хорошеньких девушек забивать не стоит.
А то, что при этом учил меня защищаться, так одно другому не противоречило. Одно дело – забивать голову, другое – в случае необходимости двинуть по физиономии.
Потом Реваз уехал, но позвонил отец. Очень сильно извинялся, обещал, что как только освободится…
К этому моменту я уже совершенно успокоилась – папка был жив, здоров и находился в доступности, так что я слегка покочевряжилась и отпустила его к его делам, взяв обещание, что вот завтра он обязательно расскажет мне обо всем, о чем можно рассказывать.
И это было здорово! Почти, как прежде. Он в делах, я в делах, но чтобы быть счастливой, достаточно знать, что он где-то рядом.
А затем я вспомнила, что учебу никто не отменял. И более того, несмотря на героически проведенные в Шемахе несколько дней, хвосты за эти самые дни за мной так и тянулись. Ну и засела, обложившись книгами, вновь и вновь проверяя, насколько материал отложился в моей голове
- Ты ведь здесь не просто так? – поднявшись, сложила я учебники и тетради в рюкзак.
Четыре пары…
Хорошо, что мне пообещали вернуть машину, все это время стоявшую на парковке стрелкового клуба. А то и погода, к которой я после Шемахи еще не адаптировалась, и тяжелый рюкзак, который кроме себя собой носить было некому.
- Кажется, ты кое о чем забыла, - как-то грустно улыбнулась Юля. Опустив ноги, встала. Сняла шаль, повесила ее на спинку стула. – Послезавтра – двадцать седьмое. А потом – двадцать восьмое.
- А потом – двадцать девятое, - склонив голову, продолжила я. – Юль, не знаю, как у тебя в Университете, но у меня в Академии сегодня было весело. Кстати, - вернувшись к столу, передвинула я поднос на середину, - как ты в «Звезде» оказалась?
Юля посмотрела на меня с недоумением, потом возмущенно качнула головой:
- И это все, что тебя сейчас интересует?
Я на мгновение задумалась, потом перечислила:
- Во-первых, где отец и что он делает? Во-вторых, как рука Антона? В-третьих, как дела у ребят? В-четвертых…
- Корреспондентам «Звезды» меня сосватал твой крестный, - перебила она. – Про твоего отца ничего сказать не могу, а вот мой просил на завтра планы не строить. После пар поедете к Трубецким, нужно посмотреть Тамару Львовну. С рукой у Антона все нормально. От строевой и физической подготовки он пока освобожден, но остальные предметы посещает, как миленький. У ребят тоже все хорошо. Игорь с Сашкой подрались, но теперь все спокойно, общаются. С Ильей тоже созванивалась, он завидует нам черной завистью.
- Круто! – только и сказала я, удивляясь, когда Юля все это успела узнать.
Впрочем, подруга не зря выбрала журналистику. И если Аня использовала свой талант быть в курсе событий только в собственных интересах, то Юля собиралась сделать из этого профессию.
- Ага, - хмыкнула Юля. – Хотели тебе звонить, но я отговорила, сказала, что и без них у тебя весело. Так что на парней не обижайся.
Прежде чем ответить, расставила стаканы, разлила молоко. Убрала салфетку и, сложив ее аккуратно, положила рядом с плетенкой.
И только после этого кивнула – не буду. Но слукавила. Было что-то такое в душе. Горечь – не горечь, но словно чего-то не хватало.
- Так что у нас двадцать седьмого? - прихватив стакан и булочку, перебралась я на диван. Села, устроившись по-турецки.
- А вот теперь даже обидно, - засмеявшись, Юля передвинула стул ближе к дивану. Забрав свои стакан и булочку, села, привычно подогнув ногу под себя.
Камин я зажгла, когда вернулась – было хоть и тепло, но немного сыро, и сейчас он чуть потрескивал угольками, да изредка «стрелял», выбивая крошечные огоньки. Шторы плотно задернула, отгораживаясь от ветреного сентябрьского вечера.
Все это, вкупе с мягким освещением, создавало тот особенный уют, в котором хотелось забыть обо всех невзгодах, мечтая только о хорошем.
Мысль об этом потянула другую. Я не заметила, как флигель стал домой. Не чужим, который я фактически снимала в обмен на помощь в работе, своим.
И от этого стало немного грустно. Если отец согласится на должность заведующего военной кафедры, получит служебное жилье. Это тоже будет дом. Наш дом, но…
Я любила отца. Я жутко скучала по нему все время вынужденной разлуки. Скучала и беспокоилась.
Но…
Наверное, я все-таки выросла, если хотела жить без его пристальной опеки.
- Юль, - сделав глоток – молоко оказалось теплым, как я и любила, - не обижайся, но