Он не смотрел на огонь. Только на металл. Когда поверхность остывала до нужного состояния, он доставал узкий резец и начинал наносить линии.
Не символы. А лишь Намёки.
— Ты не вырезаешь руну, заметил Шалидор. — Ты задаёшь направление.
Хельгар не поднял головы.
— Сейчас, когда создаются очертания, мы выбираем направление рун, подстраиваем под будущего хозяина, и лишь после окончания всех процедур, им придадится окончательный вид,
Когда пришло время вплавления, Бальрик снова поднял нагрудник. Металл был почти чёрным. Хельгар положил ладонь на заготовку и закрыл глаза.
Он не призывал силу. Он ждал. Когда металл начал медленно светиться по линиям резца, Хельгар едва заметно кивнул. Бальрик ударил. Не сильно. Точно.
Руна ушла внутрь, растворившись в структуре металла. Не как печать. Как шрам, который стал частью тела.
Шалидор почувствовал это. Магия не вспыхнула. Она осела.
Он невольно сравнил.
В его родном мире зачарование было школой контроля. Символ это канал. Душа являлась источником. Всё подчинялось структуре.
В этом мире же все было по-другому. Тут символы вбивали силой. Кровью. Жертвой. Воля подавляла материю.
Здесь же металл не подчиняли. Его убеждали.
— Вы не зачаровываете, сказал Шалидор вслух. — Вы учите металл помнить правильное состояние.
Хельгар впервые посмотрел на него прямо.
— Если металл забудет, сказал он, — Он сломается в самый неподходящий момент.
Спустя день после того, как маг закончил изучать процесс ремесла в кузнице, к нему пришел гном за помощью в исцелении.
Гномы вообще редко идут туда, где могут показаться слабыми. Даже когда боль мешает держать молот или поднимать щит, её предпочитают считать частью себя. Застарелой, но своей.
Шалидор заметил это не по очереди, её не было, а по взглядам, бросаемым остальными гномами.
Те, кто проходил мимо его временного помещения в боковом зале, задерживались на мгновение дольше, чем нужно. Кто-то останавливался, будто собираясь заговорить, но уходил. Кто-то сжимал кулак так, что костяшки белели, и шёл дальше, будто злость могла заменить подвижность тела.
Первым пришёл старый воин.
Он не назвался. Просто вошёл, опираясь на короткий боевой топор, который давно стал для него тростью. Левая нога у него двигалась с задержкой, неуверенно, словно тело каждый раз заново спрашивало разрешения сделать шаг.
— Я не прошу вернуть мне молодость, сказал он сразу, не дожидаясь вопросов.
Голос у него был хриплый, с каменной сухостью.
— Только чтобы нога снова слушалась. Остальное я как-нибудь дотащу.
Шалидор не стал укладывать его и не стал сразу тянуться к магии.
Он присел напротив, на уровень глаз, и долго смотрел.
Не на саму рану. На то, как тело держит себя вокруг неё.
— Когда это случилось? Спросил он.
— Двадцать три года назад, ответил гном без паузы. — Обвал. Меня тогда вытащили быстро. Сказали, что повезло.
Шалидор кивнул. Он уже чувствовал это.
Повезло, значит выжил. Но, к сожалению, не значит восстановился.
Он положил ладонь на каменный пол, а не на ногу гнома.
Магия отозвалась неохотно. Всё ещё чужая, плотная, словно приходилось не течь, а просачиваться. Но теперь ровнее, чем раньше. Камень крепости уже не сопротивлялся ему.
— Ты всё это время не давал ей зажить как следует, сказал Шалидор тихо. — Ты заставлял её работать.
Гном фыркнул.
— А что ей ещё делать?
— То же, что и стене, ответил маг. — Перестать держать лишнее.
Он не лечил ногу напрямую.
Он начал с другого.
Снял напряжение с поясницы. Ослабил застарелый перекос в плечах. Убрал компенсацию, которую тело выстроило за десятилетия. Магия шла медленно, осторожно, будто он не чинил, а разбирал неправильную конструкцию.
Гном зашипел от боли и тут же стиснул зубы.
— Не сдерживай боль, сказал Шалидор. — Она всё равно выйдет. Либо сейчас, либо когда нога снова откажет.
Боль ушла не сразу. Она отступала слоями.
Когда маг наконец коснулся самой травмы, тело уже не сопротивлялось так яростно. Оно перестало держать форму из природного упрямства подгорного народа.
Гном поднялся сам.
Сначала осторожно. Потом сделал шаг. Потом ещё один.
Нога всё ещё была слабой. Но она двигалась честно, без запаздывания, без внутреннего спора.
— Я не быстрый, сказал он после долгой паузы.
— Это исправимо, ноге лишь надо окрепнуть, ответил Шалидор.
После этого гном пришёл ещё раз. Уже без топора.
Потом пришёл второй.
Мастер-кузнец с повреждённым запястьем. Раздробленным когда-то ударом демонического клинка.
Он долго молчал, пока Шалидор изучал руку.
— Если не получится, сказал он наконец, — Я не стану хуже. Я просто останусь тем, кем стал.
— Ты уже хуже, чем мог бы быть, ответил маг спокойно. — Ты просто привык и я сейчас это исправлю.
Здесь пришлось работать иначе.
Кость давно срослась неправильно. Мышцы подстроились. Сустав «запомнил» ограничение как норму.
Шалидор не стал ломать. Он учил тело вспоминать, как было раньше.
Работа заняла почти весь день. Несколько раз маг останавливался не из усталости, а из осторожности. Магия в этом мире всё ещё могла сорваться, если надавить и сделать лишь хуже.
Кузнец ушёл молча. А вечером в кузнице удары стали ровнее.
Через несколько дней гномы начали приходить группами по двое.
Один чтобы лечить. Второй чтобы убедиться, что первый не врёт.
Никто не благодарил вслух. Но слухи разошлись. Не о чуде.
О возвращении контроля. О том, что старые травмы это не приговор, если их не стыдиться.
О том, что маг не отнимает силу, а возвращает её туда, где она была утрачена.
Изменения от всех этих событий не были резкими.
Краг-Бар не стал крепостью за одну ночь и не превратился в неприступную цитадель по чьей-то воле. Он просто перестал разваливаться изнутри.
Стены больше не скрипели по ночам от напряжения.
Камень, освобождённый от лишних подпорок, осел и нашёл собственную опору. Вибрации, которые раньше чувствовались даже сквозь подошвы сапог, ушли глубже, в недра скалы, где им и было место. Крепость перестала спорить с миром и начала стоять в нём.
Гномы это чувствовали, даже если не умели назвать словами.
Дозорные реже менялись местами у бойниц не из-за усталости, а потому что необходимость в этом уменьшилась. Камень держал холод и ветер ровнее. Швы не расходились после перепадов температуры. В некоторых коридорах исчезла привычная сырость, как будто сама скала перестала «потеть» от постоянного напряжения.
Кузница стала звучать иначе. Устойчивее.
Удары молота больше не отдавались резким звоном, а ложились в металл глухо и уверенно. Инструменты меньше ломались. Заготовки реже приходилось переделывать. Металл, прошедший через успокоение и правильное вплавление рун, держал форму дольше и не «уставал»