Через окно правой дверцы они вглядывались в ночь. Глаза слипались. Стоило немалого труда заставлять себя смотреть и смотреть в никуда. От напряжения мерещились светлые пятна, казавшиеся огнями маматовской «Нивы».
Бахтиёр уронил голову на грудь, но тут же встрепенулся.
— Не могу. Засыпаю.
Владимир вздохнул. Он сам едва держался, и дежурство по очереди могло закончиться очень печально.
— Почему ты пошел работать в милицию? — спросил он шепотом.
Бахтиёр обернулся. Глаза привыкли к темноте, и он отчетливее, чем раньше, различил бледное лицо товарища.
— Ты смеялся, что я ругаю узбеков. — Он снова повернулся к окну-амбразуре. — Да, это верно. Мне было четырнадцать лет, когда убили моего отца. Просто так. Даже денег не забрали. Шел поздно по улице. Пристали три хулигана — и ножом в спину. Всех поймали, судили. Двоих посадили, а третьего оправдали. Оказывается, у него дядя в обкоме партии работал. В этот год я, наверное, впервые столкнулся с несправедливостью, причем в совершенно различных ее проявлениях. Я тогда дал себе слово: вырасту — стану милиционером, буду ловить убийц. Теперь я думаю иначе: ловить убийц, конечно, надо, но в первую очередь необходимо покончить с бандитами в мягких креслах. Вся республика ими полна. Сидят, руководят, директивы издают, учат коммунизм строить, а сами — воры.
А знаешь, попался мне подонок, тот, которого оправдали. Мог ему любое дело пришить, благо его дядя успел умереть. Но почему-то жалко стало. А, черт с ним! Разбил ему всю рожу и… — Он выругался по-узбекски. — У нас трудно работать честно. Чуть затронул кого повыше, начинаются звонки. Два раза я упорствовал. Мне объявляли выговор, дела передавали другим сотрудникам и спокойно закрывали «из-за отсутствия состава преступления». Какое там отсутствие? Колоссальные злоупотребления!
— Ты не пробовал поговорить с кем-нибудь из руководства?
— С кем? Ты человек со стороны — тебе могу сказать. Первый преступник в республике — наш министр.
— Ты преувеличиваешь, — возразил Владимир.
Бахтиёр воскликнул с жаром:
— Не надо спорить, если чего-то не знаешь!
Владимир похлопал его по плечу.
— Ну-ну, успокойся.
— Не надо спорить, Володя, — продолжал Бахтиёр тише. — У нас министрами становятся не за заслуги, а благодаря родству. Слышал, наверное, про узбекское кумовство? Маматов тоже мог стать министром или секретарем обкома, если бы имел более сильных родственников. А так его связей хватило только на то, чтобы избежать тюрьмы. Думаешь, против него недостаточно улик собрали? Еще как достаточно. Он не только познакомил угонщиков с Ходжаевым, как сказал тебе Балтабаев, но и помогал оформлять фиктивные документы на краденые машины. Смешно, но на суде эти факты не прозвучали. Мне кажется, его уволили из МВД только потому, что он не делился с более крупным начальством. В некотором роде — в назидание остальным.
Ты знаешь, я иногда задумываюсь, что у нас творится, и мне становится страшно. Нам говорят, что все в республике делается на благо народа, и одновременно происходит обворовывание этого народа. Почти во всех хозяйствах злоупотребляют приписками по сбору хлопка. Мне известны случаи, когда приписки составляли больше четверти урожая. Чтобы получить липовую квитанцию о сдаче несуществующих тонн, совхоз должен договориться с заведующим заготовительным пунктом. Где взять деньги для такого договора? Их просто не доплачивают рабочим. В результате получаются колоссальные диспропорции между преступными доходами руководителей и заработками хлопкоробов. Узбеки — трудолюбивые гостеприимные люди. Не могу понять, почему на их долю выпали такие страдания. И кто давит? Свои же, черт бы их побрал! Когда я разговариваю с простыми дехканами, мне становится стыдно. Для них я — начальник из Ташкента. Значит, добра от меня не жди. Головами кивают: да-да, мол, все хорошо, а в глазах тоска. И еще страх. Столетиями он вселялся в народ ханами и баями. При Советской власти, кажется, с ним распрощаться можно. Но куда там! Для руководителей этот страх — основа власти. Запуганными людьми управлять легче. Я как-то старика одного разговорил. Деду под восемьдесят — еще у Буденного служил, но молодец, ум светлый. Говорит: в гражданскую войну легче было — ясно, где бай, где бедняк. А сейчас все перепуталось. Преступления творятся тайно. С трибун же рекой льются речи про неустанную заботу о населении. Скажи слово критики — получается, ты против народа, против неуклонного роста его благосостояния. Ату его, братва! Происходит кощунственное извращение идей Ленина и Маркса. Сказать, что они мечтали о такой жизни — просто с головы до ног оклеветать наших классиков.
Владимир забыл о Маматове. Каждая фраза Юлдашева била по голове. Он никак не мог поверить тому, что только что услышал.
— Почему вы молчите? — вырвалось у него.
— Мы иногда говорим. Правда, мало. Боимся, Володя. Ты, кстати, находишься на территории Зарафшанского района. Здесь недавно сняли секретаря горкома партии. Подожди, как его фамилия? Кажется, Гуриев. Он перестал молчать. На областном пленуме рассказал о приписках по хлопку. Ты не представляешь, на что должен решиться человек, чтобы бросить вызов всесильному Камилову, первому секретарю Бухарского обкома и организатору хлопковых махинаций. Главное, понимал человек, что его выступление ничего не исправит. Видно, не выдержал. Пошел грудью на пулемет. Его сняли. Он уехал в Наманган. Этого показалось мало. Гуриеву мстили дальше. В Намангане он попал в зону влияния директора агропромышленного объединения Абидова. Эту фамилию, Володя, лучше забудь сразу. Хотя бы на то время, пока ты находишься в Узбекистане. Достаточно сказать, что Абидова постоянно сопровождают бандиты-телохранители, вооруженные автоматами. Не знаю, что там между ними произошло, но вскоре против Гуриева возбудили уголовное дело и в конце концов посадили.
Голубев закрутил головой.
— Так не может быть. Пусть напишет в ЦК.
Бахтиёр кивнул.
— Пишут. Но письма возвращаются в Узбекистан, а у нас дело не сдвинется с мертвой точки. И Абидов, и Камилов — приятели первого секретаря ЦК республики. Понимаешь? Мы попали в чертов круг. Мои друзья считают, что наш народ на многие годы лишен света. Когда-нибудь жизнь изменится, наступит рассвет. Так не может продолжаться вечно. Но сколько времени ждать? До пенсии? До могилы? Бессловесный человек превращается в животное и заслуживает лишь презрения. Я не хочу быть животным. Когда-нибудь я войду в кабинет министра и пущу ему пулю в лоб. Это будет мой шаг к солнцу. — Бахтиёр тяжело вздохнул. — Мне однажды сон страшный приснился. Мы сидим в холодном подземелье, в темноте. Много-много людей, отрезанных от мира. Вдруг я вижу дверь, и чей-то голос говорит мне, что если я ее открою, то подземелье наполнится светом, а люди смогут выйти наружу. Дверь близко, до нее всего два шага,