Подобное состояние он испытывал дважды, когда в период обострения болезни имел возможность убедиться в преданности и нежности своей супруги. Каждый раз он не исключал летального исхода и, подсознательно готовясь к смерти, проходил своеобразное мысленное причащение. Его «священником», символом святости и добродетели становилась Тамара. Аршак Акопович начинал сознавать колоссальную вину за страшный обман, которым он ежедневно опутывал жену. Глядя на нее печальными глазами, он словно просил извинения за многочисленные измены, которые в это время проносились в его памяти. В такие минуты, сам того не замечая, он переоценивал многие убеждения, всегда казавшиеся бесспорными.
Но именно эти размышления гнал от себя Казарян, стараясь поскорее забыть о них, когда окончательно поправлялся после приступов. Он не мог сойти с наезженной дороги. Снова засыпала совесть, разбуженная экстремальной ситуацией.
«Узнать бы, — подумал Казарян, — что ей известно о моей настоящей жизни. Как она объясняет стремительный рост благосостояния нашей семьи? Она ничего не знает про аферы на базе, но ни разу не поинтересовалась, откуда взялось все это. Ведь понятно, что мы живем не на одну мою зарплату. Может быть, она просто боится задуматься над этим?»
Тамара лежала поверх одеяла, укутавшись в байковый халат. Казарян слышал ее дыхание с жалобными, как у щенка, всхлипываниями. Лицо жены растворялось в темноте, и он не столько увидел, сколько представил выражение тревоги, застывшее на нем.
Казарян сел на кровати, ногами нашарил тапки, встал, достал из шкафа клетчатый плед, осторожно, чтобы не нарушить хрупкий сон, накрыл жену, подойдя к окну, приоткрыл форточку.
Свежий воздух влился в комнату. Казарян несколько раз глубоко вздохнул и приложил руку к левой стороне груди.
В мокром асфальте отражался свет уличных фонарей. Черными дырами смотрели окна дома напротив. Тишину нарушал только шелест листвы старого тополя, росшего под их окнами.
Казарян посмотрел вверх.
Рваные облака, переползая серебряный диск луны, сливались с черным небом. Утро еще не подошло к Москве.
Он задернул штору и полез под одеяло.
Аршак Акопович познакомился с Тамарой в гостях у институтского приятеля. Оставался один день до сдачи сопромата, самого страшного экзамена за всю учебу в вузе. Он сидел тогда в полуобморочном состоянии на продавленном диване, а умница Андрей без остановки сыпал формулами и что-то чертил на грифельной доске. И вот… Вот тот момент, оставшийся в памяти на долгие годы: открывается дверь — и появляется Судьба.
Казарян видит ее сейчас так отчетливо, как будто это произошло вчера. В ту секунду в комнату заглянул соседский мальчишка. Он стерся во времени. Если бы Тамара не рассказала недавно, что комнату Андрея в огромной коммунальной квартире помог отыскать стриженый паренек, Казарян не вспомнил бы о нем. Да, мелькнула чья-то физиономия, но теперь он не видит ее. Перед глазами стоит только Судьба, в розовом платьице и белых носочках.
Не было, наверное, времени лучше, чем те безмятежные дни, когда каждый из них имел лишь по одной «ценности» — любимому человеку. Общим богатством была молодость, но ее удалось оценить лишь многие годы спустя.
Остались в прошлом длинные лабиринты коммуналки, серые котлеты из столовки, скрипучая тахта. Их сменили просторные холлы шикарной квартиры, заморские деликатесы, инкрустированные гарнитуры, дача, машина, магнитофоны. Росло количество мишуры, но одновременно таяло то самое главное богатство, а чем меньше оставалось его в запасе, тем сильнее осознавалась его подлинная ценность.
Зачем золото старику, стоящему на последней ступени жизни? Кому легче умирать — нищему в пустыне или богачу на кровати из слоновой кости? Сколько стоит год жизни? Сколько стоит молодость?
Казарян забрался рукой под пижамную куртку, постарался уловить биение сердца. Печальные мысли навеяли страх перед смертью.
Но согласен ли он променять свое нынешнее положение на молодость с условием переезда в так называемый «рай в шалаше»? — задал себе вопрос Аршак Акопович. Вряд ли. Слишком сильно возросли потребности. Не втиснуть их в убогую комнатушку коммунальной квартиры.
Время до неузнаваемости изменяет людей и внешне, и внутренне. Казарян не раз мог убедиться в этом на примере своих знакомых. Да и сам он, бесспорно, стал совсем другим. И потому казалось забавным, что практически не претерпели изменений жизненные принципы его жены. Тамара оставалась такой же бескорыстной и преданной, по-своему наивной, какой была в первые дни их знакомства. Она оказалась единственным примером нравственности, который был известен Казаряну. Он неоднозначно относился к такому феноменальному явлению. При разных обстоятельствах оно то радовало, то огорчало, то смущало Аршака Акоповича. Но чаще всего Казарян был все же удовлетворен, как он выражался, «состоянием прострации» своей супруги. Во-первых, он оказался застрахованным от семенных ссор; во-вторых, он всегда мог положиться на Тамару, не опасаясь удара в спину; в-третьих, она поддерживала в нем слабую веру в людское благородство, не давая возненавидеть человечество в целом.
«С другой, пожалуй, тридцать лет прожить не смог бы», — подумал Казарян, засыпая.
Звонок будильника оборвал сон.
Казарян, кряхтя, стал выбираться из-под одеяла. Приподнявшись на локте, Тамара встревоженно поглядела на Аршака Акоповича.
— Куда ты так рано?
Казарян направился к двери.
— Спи, спи.
Тамара скинула плед, подбежала к мужу.
— Аркашенька, ты что? Куда-то собираешься поехать?
— Все хорошо. Я скоро вернусь, — ответил он, выходя в коридор.
Тамара всплеснула руками.
— Леонид Дмитриевич сказал, что тебе нельзя двигаться. Ты весь желтый…
Казарян перебил жену:
— Ничего, ничего, не волнуйся. Лучше завари чайку.
Он скрылся в ванной комнате.
Черная «Волга», пробежав по шумному проспекту, свернула в переулок, остановилась возле большого серого дома. Казарян выбрался из машины, мелкими шажками прошел во двор и открыл дверь одного из парадных.
— Вы к кому? — поинтересовался вахтер.
— В семнадцатую квартиру.
— К Вере Николаевне? — уточнил вахтер.
— Да.
— Как прикажете доложить?
— Казарян.
Вахтер нажал на какие-то кнопки, запрашивая семнадцатую квартиру по переговорному устройству.
— Проходите, — наконец произнес он и учтиво наклонил голову.
Вера Николаевна Астахова захлопнула дверь, мельком осмотрела Казаряна.
— Плоховато ты выглядишь, — заключила она.
— Опять сердце барахлит. Ночью… — принялся было объяснять Аршак Акопович, но хозяйка не дослушала.
— Подожди здесь. Я по телефону договорю.
Она прошла в комнату, а Казарян присел на диван, стоявший в прихожей.
Квартира Веры Николаевны походила на выставку антиквариата. Правда, не был выдержан стиль, но по количеству экспонатов, по-мещански плотно заполнявших огромную площадь, она могла бы соперничать с музеем.
Казарян редко приходил в гости к Астаховой, и, хотя их отношения носили дружеский характер, чаще всего они встречались на нейтральной территории у кого-нибудь из общих знакомых. Однако в этот раз он счел необходимым просить Веру Николаевну назначить