Он сделал паузу, позволяя этим словам впиться в их сознание. Его взгляд медленно скользнул по толпе, находя конкретные лица.
— Я тот, кто оберегал эти земли от самоуправства высшей знати, от засухи, от наводнений. И я тот, кого вы боитесь. — Его глаза встретились со взглядом Йоргена. — Но я же и тот, кто починил ваш мост. — Взгляд нашёл семью, чьи дети теперь могли безопасно перейти реку. — Тот, кто открыл свои земли для ваших детей. И тот, — его голос стал тише, но весомее, — кто сидел в вашей душной конторе и разбирал ваши лживые жалобы и мелкие обиды. — Он посмотрел прямо на Гереона.
Он обвел толпу тяжёлым, пронзительным взглядом.
— Вы просили господина Кальдера стать вашим судьёй. Но он — всего лишь маска. Иллюзия, за которую вы цеплялись. Я — реальность. И сегодня я задаю вам тот же вопрос, что задавал под этой личиной. Вы хотите справедливости? Вы хотите порядка?
Он сделал еще одну убийственную паузу.
— Или вы хотите и дальше жить в своем страхе, обвиняя во всем тень на горе?
Наступила абсолютная, мёртвая тишина. Даже ветер боялся пронестись над площадью. Сотни людей стояли, парализованные. Их мир треснул и перевернулся. Монстр оказался судьёй. Судья оказался монстром. Я видела, как они смотрят друг на друга, ища ответа, поддержки, подсказки. В их глазах шла битва двух образов: чудовище из древних кошмаров против угрюмого, но справедливого писца, которого они знали. Что перевесит? Вековой ужас или неделя благодарности?
Каэлан ждал. Не давил. Не требовал. Он дал им время на этот самый страшный в их жизни выбор.
И тогда это произошло.
Из толпы донесся шорох. Люди расступились, как воды перед Моисеем, образуя живой коридор. По этому коридору, медленно, шаркающей походкой, шла вдова Мира. Маленькая, сгорбленная старуха в чёрном платке. Она шла против всеобщего течения страха, крошечный ледокол, ломающий вековые льды. Она дошла до края очерченного ужасом круга, остановилась в нескольких шагах от Каэлана, который возвышался над ней несокрушимой скалой.
И, к полному, громогласному изумлению всей деревни, она низко, как только позволяла её старая спина, поклонилась.
В оглушительной тишине её скрипучий, старческий голос прозвучал как удар колокола, возвещающий новую эру.
— Мне всё равно, дракон вы или нет, милорд, — просто сказала она, глядя ему куда-то в район пояса. — Мне важно, что мой сосед вернул мне мою землю. И вчера он, как вы и велели, принёс мне вязанку дров. Впервые за пять лет. Я… благодарю вас.
Она сделала это. Она сделала первый шаг. Она выбрала не страх, а вязанку дров. Не легенду, а реальность. Не ужас, а благодарность.
И это изменило всё.
Глава 29
Поклон вдовы Миры был не просто камнем, брошенным в стоячую воду — это был валун, рухнувший в деревенский пруд, подняв со дна всю муть и тину. Круги пошли сразу. Сначала это был испуганный шепоток, похожий на шелест сухих листьев. Затем, видя, что на смелую женщину не обрушился огонь с небес, голоса стали смелее.
— Она права, — пробормотала жена лавочника, дергая мужа за рукав. — Йорген две зимы обещал ей помочь с дровами, а тут за один рык драконий — уж извините, лорд — всё принёс! Может, его и попросить, чтобы ты сарай наконец починил?
— Тихо, дура! — зашипел лавочник, но сам с опасливым любопытством покосился на Каэлана.
Слова Миры были до смешного просты и понятны. Какая, к чёрту, разница, дракон он или говорящий пень, если его методы работают? Если он заставил наглого и ленивого кузнеца Йоргена принести вдове дрова, то, может, в этом монстре есть какой-то толк?
Из толпы вышел староста Гереон. Он выглядел так, словно только что пробежал десять верст в гору: красный, вспотевший, растерянный, но решительный. Он остановился перед Каэланом, снял шапку и скомкал её в руках.
— Мы… мы были неправы, лорд Каэлан, — сказал он, с трудом выговаривая непривычный титул и запинаясь. — Мы судили о книге по обложке, а обложка, скажем прямо, у вас… внушительная. Мы вас боялись. Простите нас.
За его спиной согласно закивали другие. Не все, конечно. Кое-кто по-прежнему смотрел так, будто Каэлан вот-вот чихнет и спалит полдеревни. Но большинство — мельник, пивовар, даже тот самый Йорген, мрачно глядя себе под ноги — кивали. Лёд не просто тронулся. Он с оглушительным треском раскололся. Фундамент для нового «бренда» Каэлана был заложен, и он оказался прочнее, чем я могла мечтать. Он был основан не на моих PR-акциях и детях с цветочками, а на реальных делах и сложном выборе самих людей.
Каэлан величественно кивнул, принимая их извинения с достоинством короля.
— Я не прошу вас любить меня, — сказал он ровным, глубоким голосом, который, казалось, вибрировал в самой земле. — Я прошу вас судить меня по моим поступкам, а не по вашим страхам. Мои ворота больше не закрыты для тех, кто ищет справедливости. Но я не буду вашим писцом и не стану разбирать споры о породистых хряках. Я — лорд этих земель. И я буду править.
Он развернулся и, не оборачиваясь, широким шагом направился обратно к своей башне. Я, бросив последний, триумфальный взгляд на ошеломленную толпу, поспешила за ним, едва поспевая за его длинными ногами.
Мы шли в молчании. Эмоциональное напряжение последних суток выжало меня как лимон, оставив совершенно опустошённой. Но это была приятная, светлая пустота. Усталость после невероятно рискованной, но блестяще выполненной работы.
— KPI по «улучшению репутации» и «повышению лояльности местного населения» превышен на триста, а то и на четыреста процентов, — сказала я, когда мы уже подходили к башне. Я отчаянно пыталась пошутить, чтобы разрядить густое, наэлектризованное молчание.
— Занесите это в свой ежемесячный отчёт, менеджер, — без тени улыбки ответил он, но я уловила в его голосе нотки, которых раньше не было. Что-то похожее на… веселье?
Мы вошли в прохладный сумрак главного зала. Массивная дверь за нами закрылась, отсекая мир. И только здесь, в безопасности его логова, я позволила себе шумно выдохнуть.
— Вы сделали это. Боги, Каэлан, у вас получилось.
— Мы сделали это, — мягко поправил он, останавливаясь и поворачиваясь ко мне. Весь его грозный вид лорда испарился, остался только мужчина, смотрящий на меня. — Без вас, без вашего абсурдного, нелепого, но гениального плана, я бы так и сидел здесь еще сто лет, глядя, как они ненавидят тень на горе.
Он смотрел на меня, и в его золотых глазах отражался свет