И всё-таки моё обращение к народам было по духу павловским.
На одной страничке, лихорадочно заполненной в минуту отчаяния, я возвещал человечеству спасение.
Ох! – к сожалению, я не могу воспроизвести это послание в точности, у меня нет текста под рукой, я никогда не хранил ничего из написанного.
Но я могу передать содержание.
Итак, там говорилось, что мы – я и мой приятель Рома Баембаев – берём на себя ответственность за всё-всё-всё, совершённое человечеством за всю его многовековую историю: за эпос о Гильгамеше и за Песнь Песней, за «Симплициссимуса» и за «Братьев Карамазовых», за атомную бомбу и за сталинский террор, за Джоконду и за помпейские фрески, за изобретение колеса и за печатный станок, за квантовую физику и за гильотину, за Ватерлоо и за разрушение иерусалимского храма, за верлибр, онегинскую строфу и терцину, за чуму и пенициллин, за электрический стул и убийство Ганди, за все войны, преступления и злодеяния, за все изобретения и открытия, за все философские концепты и политические доктрины, за все законы и беззакония, за все случайные членовредительства и за государственный разбой, за все костры инквизиции и все гнусности полиции, за все линчевания и бичевания, за все глупости, подлости и душевные травмы, нанесённые где-либо и когда-либо на этой грешной и несчастной Земле…
Словом, мы с Ромой взваливали на себя бремя всех человеческих деяний за все века – ни более, ни менее.
А все остальные люди отпускались на волю и могли теперь радоваться, как дети и птицы небесные.
5. Вот такое это было послание.
Мы напечатали его тиражом двести или триста штук и раздавали эту книжку с одной-единственной страничкой знакомым и прохожим на улице.
Позднее несколько экземпляров попало в Москву.
Помню, куратор Виктор Мизиано сказал, что эта книжка похожа на соц-арт.
Скорее всего, он имел в виду художественный дуэт Комара и Меламида.
Они однажды взяли на себя ответственность за землетрясение в Иране.
Но мы с Ромой про это не знали, и нам на Комара и Меламида было глубоко наплевать.
Я их вообще терпеть не могу, этих двух.
Соц-арт – мизерное глумливое эстетическое явление.
Наше с Ромой послание являлось чем-то совсем другим: попыткой вырваться из тенет мира сего.
Мы не иронизировали, не хихикали.
Мы в наше послание каким-то образом верили.
Нам действительно хотелось освободить мир.
Это послание было неумышленно мессианским, как и наши оскорбления в адрес культурной публики.
Разница между мессианским и не-мессианским очень тонка – не толще кошачьего усика.
Как сказал поэт: «Фонтан Бахчисарайский помнишь, друг?»
Без квартиры
Бедные люди используют осеннее потепление, последнее солнце.
1. Спасение проявляется в жизни человека наподобие мудрости: случайно и непреднамеренно.
Ты делаешь что-то несусветное, противоречащее всем законам разума, противоположное самому принципу выживания, делаешь это, подчиняясь какому-то смутному, шалому импульсу, – а потом, много позже, оказывается, что это самое лучшее из того, что ты пережил.
И тогда, несмотря на всю загнанность и беспомощность, несмотря на весь испуг и оторопь, на тебя нисходит блаженное умиротворение, ибо ты наконец понимаешь, что то, что другие называют глупостью и оплошностью, на самом деле является сокровенной истиной.
2. Когда-то в отрочестве я жил в уютном и симпатичном гнезде – в квартире моих родителей.
Уже тогда, невзирая на своё легкомыслие, я уразумел, что квартирный вопрос, столь гениально решённый в романе Булгакова, – один из самых тягостных и порабощающих.
Люди из-за сносного жилья готовы снести друг другу головы и без помощи дьявола.
Мои друзья – асоциальные художники – жили в Алма-Ате в трущобах и волчьих углах.
Некоторые из них моему уюту завидовали.
Я стеснялся родительского благополучия и мечтал о самостоятельности.
Наконец, я женился и переехал с женой в отдельное жильё (опять-таки с помощью родителей).
И почти сразу же наклюнулся вариант квартирного обмена: Алма-Ата – Ленинград!
Я немедленно ухватился за эту возможность и перебрался на Петроградскую сторону, в коммуналку обшарпанную.
Но и там всё обстояло наилучшим образом: моей единственной соседкой была старушка-блокадница, тихая и аккуратная.
Я мог целыми днями валяться на диване или принимать гостей, а старушка неслышно смотрела телевизор в своей комнате.
А потом эта добрая бабушка заболела и скончалась на руках моей жены.
Мы неожиданно стали хозяевами отдельной квартиры в Питере.
О таком мечтали многие, а получали лишь кручёные и везучие.
3. Я привёз из Алма-Аты в Ленинград гору книг.
Это была небольшая, но ценная библиотека, собранная моим отцом: альбомы по искусству, тома классиков, превосходные издания Academia – «Дон Кихот», «Путешествия Гулливера», «Тысяча и одна ночь», «Жизнь Ласарильо с Тормеса»…
Жить бы да поживать с этими книжками…
Однако что-то мешало, тревожило.
Я изнывал, бродя по дальним линиям Васильевского острова.
Какие-то неясные стремления будоражили, выбивали почву из-под ног.
Сердце подсказывало: если будешь в этой избушке на курьих ножках кайфовать, пиздец придёт.
И костью в горле встала квартира на Петроградской стороне.
Я вдруг сказал жене: «Собираем манатки. Едем в землю обетованную».
4. Это, разумеется, было чистейшим идиотством и недомыслием.
Но, с другой стороны, это оказалось спасением.
Отказ от имущества – освобождение.
Чужбина открыла мне врата опыта.
Я постиг главную силу справедливости – разрушение.
С внезапным облегчением – и одновременно с отчаянием – раздавал я свои книжные сокровища.
Неизвестные спекулянты и мошенники явились в квартиру на Петроградской и теребили, мяли, мусолили драгоценные тома Academia.
В припадке великодушия я отдал какому-то барышнику собрание сочинений моего любимого Стивенсона.
С болью душевной расстался с Достоевским и Пушкиным.
Вместе с книжным шкафом я отделался от томов Толстого и Бунина.
Какой-то проходимец получил чудесный подарок в футляре – монографию о русской иконописи В. Н. Лазарева.
Ещё один пришелец за бесценок обзавёлся проигрывателем и пластинками.
Кто-то польстился на книги по литературоведению.
Моя жена была потрясена происходящим, но тоже отдалась порыву безудержной щедрости.
Она потчевала чужаков квасом и яблоками – в то время как они растаскивали всё до последней ниточки.
Под занавес мы оказались в пустой квартире с голыми стенами.
Через неделю квартира была продана за пятьсот долларов какой-то наглой, рукастой, сиськастой женщине.
Я почувствовал, что жизнь моя наконец поставлена с ног на голову.
Зимней метельной ночью мы сели в самолёт и полетели на Ближний Восток, где нас ждала нищета и непредсказуемость.
5. С тех пор я не жил в собственной квартире никогда.
И просто в