Я собакам и кошкам казался дружком Иисусом,
Каждой твари забитой я другом неназванным был.
…Если буду в раю и Господь мне покажется глупым,
Или слишком скупым, или, может, смешным стариком, —
Я, голодный как пёс, откажусь и от райского супа —
Не такой это суп – этот рай – и Господь не такой!..
И уйду я из неба – престольного Божьего града,
Как ушёл от земли и как из дому как-то ушёл…
Ухожу от всего… Ничего, ничего мне не надо…
Ах, как нищей душе на просторе вздохнуть хорошо!..
Живопись и ритуал
Сидя в библиотеке на больном заду (в последнее время мучит геморрой), я прочитал интересную историю о Рене Магритте.
В его брюссельский дом, обустроенный очаровательной Жоржеттой, приходили почитатели: взглянуть на полотна знаменитого сюрреалиста и провести с ним минуточку.
– Тук-тук-тук!
Магритт вежливо впускал их в дверь, дружески приветствовал и галантно направлял в свою студию.
Посетитель устремлялся в указанном направлении… и вдруг…
Что такое?!
Пинок под зад?!
Ааааааааа!
Какое потрясение!
Однако, повернувшись к Магритту, поражённый любитель искусства обнаруживал всё ту же радушную физиономию гостеприимного хозяина.
Будто никакого пинка и в помине не было.
Приходилось мириться и делать вид, что всё замечательно.
Вот так Магритт – мастер на все руки и ноги!
Одной живописи ему не хватало – нужен был ритуал.
Коллекционер
Это история венского коллекционера.
Звали его Ханс Пуш, но мы с Варькой называли его по-своему: херр Пушка.
Когда-то он был большой шишкой на австрийском телевидении, но те времена миновали.
Впрочем, он по-прежнему выглядел вроде здоровенной шишки на лбу: синеватый, крепкий, лоснящийся.
Правда, к моменту нашего знакомства эта шишка заметно размякла и съёжилась, оплыла и покрылась трещинами, однако хозяйского вида не потеряла.
Деньги у неё водились, причём немалые.
А жила эта шишка в роскошном венском доме в стиле югендштиль – с очень красивой парадной дверью.
Я смутно припоминаю, как мы с херром Пушкой познакомились.
У него был сын (он и теперь есть) – мазила весьма посредственный.
Сей парень учился в Москве в Строгановском училище и недурно говорил по-русски.
Мы пару раз сидели с ним в Cafe Museum, наискосок от Сецессиона, недалеко от венской Академии искусств, чей фасад мы однажды покрыли неприличными граффити – свастиками, вульвами и фаллосами.
Мы тогда увлекались граффити и желали выразить своё отвращение к этому почтенному учебному заведению.
А сами так и не научились рисовать!
Вот через этого-то сынка-художника мы и познакомились с папашей Пушем.
Он кое-что слыхал о моих выходках в Москве, и его развеселила история о том, как я вызывал президента Ельцина на боксёрский поединок на Красной площади.
Это ему напомнило выходки Артюра Кравана, которого он уважал и публикации о котором коллекционировал.
Да, херр Пушка был коллекционером.
Ничего конкретного мы о его коллекции не знали, никогда её не видели.
Нам было достаточно того, что он стал покупать наши рисуночки.
Разве это само по себе не замечательно?
Наконец-то нашёлся человек – по слухам, настоящий коллекционер, – который не просто заинтересовался, но воистину увлёкся нашими лубками и готов был выложить за них небольшие, но осязаемые деньги.
Ура!
Мы в то время изображали голых девушек – нимф, нимфеток, нимфоманок, нимфо-амазонок, нимфо-страстотерпиц и нимфо-муз.
Это был второй – эротический – период нашего рисования.
А первый, политический, когда мы малевали всякие демонстрации, поджоги автомобилей и насильственные действия, направленные на подрыв существующего строя, закончился.
Нам эта тема наскучила, да к тому же никто эти сценки не покупал.
Ну и вообще: если ты хочешь подрывать существующий строй, то нужно это делать, а не рисовать.
Мы это и делали.
Рисовать же стоит только то, что ведёт тебя к истокам рисования – к пещерам, в которых жили самые первые рисовальщики: палеолитические художники.
А что они рисовали на своих скалах?
Зверей, богов и дев с вульвами.
А частенько и всё это разом: дево-зверо-богов.
Рисунки у наших пращуров получались взаправду великолепные, ибо они рисовали оленей теми же руками, которыми на этих оленей охотились, а дев – теми же дланями, которыми тех дев ласкали, а богов – теми десницами и шуйцами, которыми богов приветствовали (это единодушие воображения и действия есть бесспорный залог гениальности).
Рисовать ведь стоит лишь тогда, когда то, что ты рисуешь, освобождает тебя от каторги ума и кандалов сердца.
И ты в процессе рисования перестаёшь быть собой и становишься амёбой, как Вольс, или девчонкой, как Сай Твомбли.
Мы это пробовали.
При желании наши рисунки можно было назвать примитивными, неумелыми, беспомощными.
Но мы от них по-настоящему обалдевали иногда.
Нам нравилось захватывать акварель на кончик кисточки и выводить сосок или лобок, а тушью обозначать пупок или глазок.
Нередко после этих сеансов рисования мы падали на постель, совершенно разгорячённые.
Или шли на какой-нибудь вернисаж и вытворяли хулиганскую выходку.
Искусство ведь для того и существует, чтобы возбуждать в себе оживителя и вываливать на умертви-теля горы смеха и тонны негодования.
Но возникал вопрос: а других существ наши картинки могут растормошить и встряхнуть?
Это необходимо было выяснить.
И вот тут-то пригодился херр Пушка.
Мы продали ему уже целую кучу рисунков, а в гостях так и не побывали.
Обычно он нас сам навещал и выбирал наисрамнейшие, наибесстыднейшие, наищекотливейшие картинки.
Например, он обожал изображения голых дев, сидящих на острых предметах, – саблях, пиках, колах, кактусах.
Это были образы страстотерпиц, испытательниц и воительниц.
Коллекционер всматривался в эти не слишком-то серьёзные произведения, глаза его загорались, рот кривился, пальцы впивались в хрупкие листы, а взволнованный голос произносил: «Я возьму эту и эту. И вот эту ещё».
А потом он залезал в карман и извлекал оттуда новенькие ассигнации.
И исчезал до следующего случая.
Но однажды херр Пушка позвонил и сказал:
– Приходите ко мне – хочу угостить вас вином и пирожными.
«Ура! – возликовали мы. – Коллекцию его увидим! И наши работы в ней!»
Кабина старинного лифта вознесла нас на последний этаж бесподобного строения.
Бывшая шишка австрийского телевидения встречала нас в дверях, ласково осклабившись.
На столе в гостиной стояла закуска, доставленная из лучшей кулинарии города.
На стене висел мифологический пейзаж кисти Оскара Кокошки.
Мы выпили.
Херр Пушка принёс несколько книг, посвящённых Артюру