Да, давным-давно – похерено и похоронено.
История самурая
Когда-то один самурай решил уйти в монахи.
И ушёл.
Через много лет он стал знаменитым дзэн-мастером, к которому стекались ученики со всей Японии.
У него была слава – о-го-го!
Мудрые слова этого дзэн-мастера передавались из уст в уста.
Но однажды хижина этого человека опустела – нетути.
Только на стене осталась записка:
«Если цветок не разговаривает, почему я должен?»
Стодолларовая умертвительница
Мне всегда нравилось рассматривать публику на вернисажах, мимолётно подмечать детали в возбуждённом сборище.
Конечно, обычно там одни рожи – на это уже Гоголь обратил внимание.
Рож и при Державине было много, и при Федотове, и при Параджанове.
А вот ты не рожу попробуй найти, а лик!
В тот день в Лондоне на открытии многолюдной выставки я приметил рубашку на худощавой женщине – невероятно белую прозрачную блузку, а под ней – торчащие соски.
Мне она понравилась.
Тонкая цепочка виднелась в расстёгнутом вороте.
А лицо у женщины было взрослое, с морщинами.
Чем-то она напоминала индейца из племени оджибве.
Я вдруг представил себе жизнь с этой красавицей – какое-то новое, небывалое существование то ли в вигваме, то ли в шатре, то ли в хижине.
Или, может, в шалаше посреди тропического леса?
Представил, как мы с ней просыпаемся утром в мокрой от росы постели и находим питона под подушкой: ужас какой!
А потом обнимаемся и хохочем как безумные: змея нам обоим приснилась, оказывается.
И вдруг вижу: я на очередной выставке и смотрю на эту женщину.
Страх какой.
Но вот что удивительно: она тоже на меня уставилась.
Я уж не помню, какая это была выставка.
Кажется, Сай Твомбли в Tate Modern – множество картин, и все хорошие.
Тут я улыбнулся этой незнакомке и отвесил ей небольшой поклон.
Я и раньше так поступал с другими незнакомками на выставках.
Чаще всего они делали вид, что не замечают моих улыбочек.
И отворачивались.
Я никогда не завязал дружеских отношений на открытиях выставок.
А любовные отношения я завязывать и не помышлял: я Варьку люблю до беспамятства.
Она для меня и Саския на коленях, и Венера с зеркалом, и нимфетка Генри Дарджера.
Но вернёмся к той выставке.
Я улыбнулся прекрасной незнакомке, и смотрю – глазам своим не верю! – она ко мне сама идёт, эта пава с сосцами стоячими.
И чем ближе, тем больше похожа на индианку из племени сиу.
И не просто на индианку, а на их вождя гордого!
В голове мелькнуло: мы с ней сейчас Tate Modern наизнанку вывернем, так что все картины и скульптуры кликушами заголосят.
Тут она ко мне подошла и промолвила что-то низким тягучим голосом – какую-то фразу, очень красивую.
Я не понял, дурак растерянный.
Попросил её повторить, пожалуйста.
Тогда она ухмыльнулась накрашенными губами, залезла в карман своих брюк и извлекла оттуда замшевый кошелёк.
И – что бы вы думали? – достала бумажку в сто долларов.
– Вот, – говорит. – Это вам.
Причём фразу эту она сказала по-русски, на чистом московском наречии.
Я деньги взял, разумеется.
И стоял.
А она опять ухмыльнулась яркими губами, отвернулась – и прочь.
Только и видел её стройную спину под белоснежной блузкой.
Гарун
Недавно один молодой человек сказал мне:
– Ты нападал на музеи и галереи. А как же всё остальное?
Я ответил:
– Нападаешь на то, что больше всего жить мешает.
И вдруг я вспомнил, что нападал отнюдь не на одни галереи.
Я вспомнил, как бомбил кетчупом белорусское посольство в Москве.
Вспомнил, как ломился в Министерство обороны на Арбатской площади, чтобы вручить министру домашние тапочки.
А потом я вспомнил Гаруна.
Мы с Варькой познакомились с ним в Лондоне на одной анархистской вечеринке.
И не расставались потом две недели.
Две недели мы с Гаруном атаковали аппараты власти.
Это про него сказал поэт:
Кто-то чистит ружьё на кухне.
Что толку толковать о запредельном?
Гарун был иранцем, покинувшим Иран после исламской революции 1979 года.
А во время революции он активно участвовал в свержении шахского режима.
Гарун говорил:
– Мы, студенты, бунтовали в Тегеране, а потом пришли муллы и нашу революцию украли.
Он ненавидел и старых, и новых правителей Ирана.
Правителей Британии Гарун тоже ненавидел.
Он был одержимым – в высоком, благородном значении этого слова.
Что ещё Гарун ненавидел?
Поганый фейерверк экономики, который дымит повсюду.
Покупал Гарун мало – предпочитал вообще не заходить в магазины.
Он обитал в скромной квартирке, предоставленной ему – политическому беженцу – лондонскими властями.
Там всё сияло чистотой, как в каюте исправного матроса.
После анархистской вечеринки Гарун зазвал нас к себе и угощал персиками и виноградом:
– В Иране персики и виноград в сто раз лучше. Во всяком случае были.
Я сказал, что и в Алма-Ате они были лучше.
Но Гарун уже забыл о фруктах.
– Послушай, – оборвал он меня, – нужно нападать на власть имущих.
Глаза его загорелись, небольшое плотное тело заёрзало на табурете.
Он – степенный, несуетливый – воспламенялся при мысли об атаке.
Это про Гаруна сказал поэт:
Кто-то, плача, идёт за гробом.
Как, скажите, вступить теперь в Академию?
Гарун сварил в турке очень крепкий кофе, а потом достал из-под дивана ящик с инструментами: молотки, напильники, дрель, отвёртки.
– Вот, – сказал он, – у нас есть два молотка. Для начала хватит.
– Что мы будем делать? – спросила Варька.
Гарун улыбнулся:
– Тут поблизости есть один банк, который молотка просит. Как и все остальные банки.
Мы с Варькой сидели поражённые и соображали: а вдруг он провокатор?
Гарун посмотрел на нас и вспыхнул:
– Вы что, мне не верите?
И мы мгновенно устыдились, потому что было ясно: Гарун – не провокатор.
В ту ночь мы разбили витрину банка и написали на фасаде: FUCK YOU.
Но это было ещё не всё – Гарун только разыгрался.
Это про него сказал поэт:
Вот крестьянин идёт с корзиной хлеба. Не написать ли мне об alter ego?
Он действительно был похож на крестьянина: основательный, внимательный, молчаливый.
Мы жили у него две недели и ели вкусные иранские блюда: рис с зелёной чечевицей, тушёные баклажаны, печёные помидоры, куку-омлет и лавашак – фруктовую пастилу.
Гарун, как и