Тигры Ричарда Бротигана
Согласно Ричарду Бротигану, тигры когда-то разговаривали на том же языке, что и люди:
– Рррррррррррыыыыыыыы!
И думали примерно такие же мысли:
– Яяяяяяяяяяяяааа!
Но во всём остальном они оставались тиграми и ничего не могли с этим поделать.
Они хотели есть сырое мясо, а не блины или клубнику.
И что же?
Люди стали умерщвлять тигров.
Они это делали из страха, уныния или злобы, а также для вящей забавы.
Тигры тоже нападали на людей, конечно.
Но люди умерщвляли тигров лучше.
У людей для умерщвления были специальные инструменты, а у тигров только зубы да когти.
Поэтому многие тигры уже убиты, а остальные сидят в зоопарках.
И поскольку они всё-таки не люди, тигры в своих клетках не плачут.
Но они постоянно лакают воду: мня-мня-мня-мня…
Варька, яйца болят!
Каждый день болят яйца.
Вероятно, у меня рак – мерзкий умертвитель.
Он сидит во мне уже два года.
Когда-то в Берлине во время соития с Варькой у меня произошёл выброс спермы с кровью.
И я испытал боль, от которой поперхнулся.
А потом мои яйца покраснели и стали горячими, словно их варил в кипятке Джугашвили – полакомиться ими на завтрак.
Такое вот дело: сухая, воспалённая, ноющая мошонка.
Яйца трутся о трусы и нагоняют на меня трусливую немочь.
Иногда я чувствую покалывание, иногда ломоту, иногда тяжесть, иногда головокружение, иногда невралгию, иногда сильный удар, иногда мигрень, иногда сухоту, иногда отчаяние, иногда жалость.
К врачам я, разумеется, не собираюсь.
Про современных врачей всё сказал Иван Иллич.
Он считал, что они в своей медицинской корпорации сами плодят болезни.
Врачи – аппарат поддержания людского воя.
Человечество зажато у врачей в челюстях – между клыками и коренными зубами.
Цивилизация – пирожное, тающее во рту у нынешней фармакопеи.
Так примерно говорил Иван Иллич – и я ему верю.
Сам он имел на лице большой нарост, но отказывался его оперировать – ходил с ним до самой смерти.
И хотя ему говорили: «Это злокачественная опухоль!», Иллич прожил со своим наростом лет двадцать, хотя и страдал от болей.
Он скончался в почтенном возрасте, так и не полежав в больнице.
А я постоянно трахаюсь с Варькой, чтоб не болели яйца.
Таков мой способ лечения: частые совокупления.
А почему я заболел раком?
В самом деле: как это случилось?
А так: собирал под Ленинградом грибы, когда имел место Чернобыль.
Грибы были вкусные – как сама атомная катастрофа.
А может, вовсе не из-за этих грибов заболел, а потому что сердцем был жесток и с уст слетал один плевок?
Тоже возможно.
Ну что ж, давайте сделаем коктейль из мяса слёз, как сказал великий поэт из Перу.
«За твоё здоровье, умертвитель Сафиня».
Неужели я так и не дождусь той минуты, когда на башке статуи Лаокоона вдруг пробьётся зелёный росток – прямо из уха?
Беккет
История новейшего искусства есть история ассимиляции.
Художественное творчество стало неотъемлемой частью главных механизмов общества: правительства, экономики, образования, средств информации.
Ассимиляция – финальная банька Свидригайлова.
Ассимиляция – умерщвление искусства посредством его приручения аппаратами контроля и нормализации.
Поэт, стань хухрей, чтобы остаться с поэзией!
Стань фекалиями.
Выйди, сбеги, оторвись, удались, уклонись, растворись, отлупись, сгинь, улизни, изыди, слиняй, брысь, ноги в руки – и чухай.
Из последних силёнок – прочь.
Не приспосабливайся.
Литераторы сейчас выглядят как блондинки на подиуме, только со сперматозоидами.
Художники производят гель-смазку для домоводства, предпринимательства, инвестиций и конкурентоспособности.
В искусстве царит размножение всех форм, приспособленных к ничтожеству общества.
Прочь из этой ямки, поэтишка!
Живописец, если хочешь остаться в живых, – нарисуй сквозняк!
Лучше плагиат, бесплодие, нелепость, изоляция, судорога.
Лучше брань, лай, вой, срамословие, непотребство, чернь.
Но ещё лучше мысль, идея, дума, концепт, мечта, помысел, вызов и зов.
Нужно изобретение, как говорил Хлебников.
А точнее – изобретательное нападение.
Поэт творит, когда наносит удары по обществу.
Общество не готово эти удары оплачивать.
Сказать ему «сгинь!» – какое наслаждение.
Послать его к чертовой бабушке!
Молчание – благословенная преисподняя.
Вывод, сделанный в 1961 году Беккетом, точно передаёт нынешнюю ситуацию: «Найти форму, которая соответствует воцарившемуся хаосу, – вот задача сегодняшнего художника».
Прочь из этой стиральной машины, поэт!
В безвестность, в кедровник, в осинник, в згу!
Оживление искусства произойдёт невидимо и незнаемо – как у нимф, цыган, кентавров и фей.
Именно у них учились старые добрые мастера.
Поучись и ты, глупышка, тихоня, малец, бузотёр.
Вениамин блаженный
Недавно я открыл поэта, который может оживить даже мёртвую кошку.
Даже мёртвого комара или муху.
Вениамин Блаженный – вот его имя.
И оно правдиво – не как судебная клятва, а как жизнь нищеброда.
Блаженство – что оно значит?
Говорят, это очищенное страдание.
Говорят, это радостное терзание.
Но поэт Блаженный, как и подобает блаженным, говорит про блаженство рифмами:
А он одной ногой стоял в гробу,
Стоял в гробу ногою старика
И потому не проклинал судьбу,
А созерцал какого-то жука.
Это только один пример блаженства Вениамина Блаженного.
А вот другой:
Нет, мне больше не нужен ни Бог и ни дьявол,
Оказалось, что я всех хитрее на свете,
И туда я шаги свои ныне направил,
Где, как лошади, ржут сумасшедшие дети.
Сумасшедшие дети достойны награды,
И напрасно о них благодетели плачут, —
Их и бьют, и колотят, не зная пощады,
А они всё равно и хохочут, и скачут…
Это и есть блаженство: примкнуть к сумасшедшим детям.
Или ещё пример:
Я живу в нищете, как живут скоморохи и боги,
Я посмешищем стал и недоброю притчей для всех,
И кружусь колесом по моей бесконечной дороге,
И лишь стужа скрипит в спотыкающемся колесе.
Нищая старость, детское сумасшествие, спотыкающееся кружение по дороге жизни – вот приметы блаженства Вениамина Блаженного, такие старые, такие истёртые, такие истоптанные приметы.
Его стихи в стотысячный раз напоминают о самом страшном, горестном, упоительном, сладчайшем: о совокуплении, падении, искуплении.
Но главное – о чистоте и невинности.
Ибо в сердцевине своей он,