18. Пьеро Строцци, маршал Франции — Екатерине Медичи, королеве Франции
Остия, 15 января 1557
Утро вечера мудренее, любезный мой Макиавелли: ночью, в тишине бивака, нарушаемой лишь уханьем совы да шагами часовых, у меня было довольно времени, чтобы обдумать ваш хитроумный план. Может статься, смерть Аретино не будет серьезным препятствием для его осуществления. Вы спрашивали, знаю ли я человека, достаточно храброго, чтобы устроить кражу из гардеробной герцога. Что бы вы сказали, если бы он к тому же отличался ретивостью и мог бы выгодно заменить того, кого называли Бичом государей? Так вот, мне такой человек известен, как, впрочем, и вам, моя королева. Хочется верить, что я сохранил за собой маломальское влияние и некоторых последователей во Флоренции, и если так, вы скоро получите от него вести. Знайте, что я передал для него письмо, которое наверняка убедит его присоединиться к нашему скромному начинанию. На сем прощайте, кузина. Рукой я принадлежу Франции, сердцем — вам, и да будет так, ибо вы с нею суть одно.
19. Аньоло Бронзино — Микеланджело Буонарроти
Флоренция, 15 января 1557
Любезный и досточтимый маэстро, пишу с трудом, ибо не могу избавиться от груза печали после утраты того, кто был мне одновременно отцом, братом и другом, кто научил меня искусству живописи и сделал тем, кем я стал, кто спас меня от чумы и приютил, когда я был еще ребенком, кто всю жизнь относился ко мне с большой любовью. Но полагаю, именно в ваших руках и не в чьих иных эта небольшая тетрадь будет к месту. Это своего рода дневник, который вел Якопо, фиксируя все, что касалось его здравия, трапез, труда в Сан-Лоренцо и самых незначительных событий, наполнявших его дни. Юный Баттиста Нальдини, верный, по-сыновнему преданный ему ученик, нашел тетрадь среди вещей мастера, когда прибирал в комнате. Поскольку в ней нет ни одного факта, проливающего свет на причины смерти живописца, я счел, что незачем отправлять ее мессеру Вазари, ведь она будет без надобности в его расследовании и не раскроет убийцу. Зато, надеюсь, поможет вам вместе с нами сохранить живой образ того, кто справедливо почитал вас своим наставником и, несомненно, был лучшим среди нас, ваших учеников.
20. Микеланджело Буонарроти — Джорджо Вазари
Рим, 18 января 1557
Мой дорогой друг, мессер Джорджо, как жаль, что ваш дар наполнять жизнью слова в восхитительных текстах не сможет оживить несчастного Понтормо… По крайней мере, надеюсь, вы сумеете воздать ему должное, если когда-нибудь, как о том уже говорят, соберетесь дополнить свои «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» новыми именами и он обретет подобающее место в следующем томе. Боюсь, может статься, что прочесть его мне не доведется, поскольку я и так уже одной ногой влез в могилу, а теперь кончина Якопо, отняв у меня сон и разбудив подагру, того и гляди вгонит меня туда насовсем. Пока же прикладываю к этому письму копию, выполненную по моему распоряжению с дневника, который он вел три последних года: его любезно прислал мне мессер Бронзино. Как вы убедитесь, там лишь заметки о его трапезах и здоровье, о том, как продвигается работа, есть небольшие рисунки на полях, а еще Понтормо сообщает, где бывал, описывает встречи с друзьями (среди которых были и те, с кем вы тоже дружны — как мессер Варки, мессер Мартини или мессер Боргини). Между тем — это, конечно, лишь мелкая подробность, но чем-то она меня задела, — я обратил внимание на обстоятельство, которое не могу объяснить: в дневнике дважды упоминается, что в Сан-Лоренцо наведывался герцог, в первый раз в одиночестве, а затем с герцогиней. Я всерьез сомневаюсь, что в двух этих случаях Понтормо смог не допустить высочайших посетителей туда, где велись работы. А еще, дорогой Джорджо, вы заверили меня, что ни одна душа не могла видеть фрески Якопо вплоть до его жестокой смерти. В дневнике, однако, уточняется, что некто Марко Моро велел заколотить хоры и «запереть Сан-Лоренцо». Но если считать этого Марко Моро, выходит, что вместе с герцогом и герцогиней как минимум трое побывали на месте работ до трагедии. Это значит, что запрет распространялся не на всех и некоторым, напротив, фрески были знакомы. В этом, быть может, и есть ключ к разгадке.
Скорее всего, эти рассуждения — лишь фантазии, рожденные умом старого безумца, и потому прошу меня за это простить, но все же вы сами просили о помощи. Как видите, по мере моих весьма скромных возможностей, несмотря на работы в соборе Святого Петра, не оставляющие мне передышки, я вам не отказываю. По правде говоря, дружеские чувства к вам — не единственное, что будит во мне интерес к этому делу. Это еще и сочувствие к бедолаге Понтормо. Не скажу, что хорошо его знал, нам редко доводилось общаться, ведь я уже давно в Риме, зато мое сострадание к нему сегодня как никогда глубоко, ибо сдается мне, что характер у нас был схожий: мы мятущиеся одиночки, и так же, как я, весь свой пыл он отдавал искусству во имя немеркнущей славы Господа.
21. Джорджо Вазари — Винченцо Боргини
Флоренция, 20 января 1557
В общем, мало того, что дело и так довольно мутное, так еще, представьте себе, Понтормо вел дневник, который едва ли сможет прославить тосканское наречие. Судите сами:
«понедельник, написал пару писем и начался понос. вторник написал бедро, понос усилился, много желчи, с кровью и без, среда еще хуже, пришлось в десять раз больше бегать, позывы каждый час поэтому остался дома, на ужин было немного бульона».
«в пятницу вечером ужинал с Пьеро понос похоже прошел и боли тоже».
«четверг утро опростался двумя плотными фекалиями а в них как будто длинные хлопковые волокна, это белый жир, хорошо поужинал в Сан-Лоренцо было немного отменного вареного мяса и я закончил лицо».
«воскресенье утром обедал у Бронзино (приписка на полях: рыба и баранина) вечером не ужинал, в понедельник утром болезненные колики; встал было холодно и ветер поэтому вернулся в постель и оставался там до 18 часов {8}, весь день плохо себя чувствовал. Вечером однако поел немного вареных щечек в свекольном соусе с маслом а теперь сижу и не знаю что