Игра перспектив/ы - Лоран Бине. Страница 59

Простите, любезный маэстро, что нарушаю месяцами длившееся молчание, чтобы сообщить вам новости, о которых вы не спрашивали, из города, куда вы не желаете возвращаться. Вы отреклись от Флоренции и правильно сделали. Мне следовало поступить так же, как вы, или как тот краскотер, решивший испытать судьбу.

Вчера на всеобщее обозрение были представлены фрески Сан-Лоренцо, которые я завершил, как мог сохраняя точность. Герцог в итоге позволил мне выбирать любую манеру, герцогиня в глубоком трауре и тоже оставила меня в покое. Хочется верить, что результат соответствует тому, чего хотел Якопо. Однако публика, которой показали фрески, кажется, не разделяет мою удовлетворенность. В самом деле, встречены они были, мягко говоря, сдержанно, на грани приличия, если честно, с той холодной учтивостью, истинный смысл которой ясен и сродни самой громкой хуле. Разве что присутствие герцога уберегло меня от более явного неодобрения. На лицах читались неловкость и замешательство. К этому добавилось еще одно разочарование: все ждали, что вы появитесь на открытии, ведь ни для кого не секрет, что герцог снова вас пригласил и больше всего желает вашего возвращения, ради которого готов пустить в ход все средства. Мне тоже хотелось бы, чтобы вы были там. Кто, как не вы, способен по достоинству оценить творение Понтормо? Но я, по крайней мере, не сомневаюсь, что время воздаст этим росписям должное.

Сандро шлет вам поклон и целует руки. Присоединяюсь к нему. Вспоминайте нас иногда.

Поведанное в вашем письме, любезный Аньоло, наполняет меня грустью, но я бы солгал, сказав, что удивлен. Знайте, наше время прошло — даже мое. Лесть, которой осыпает меня герцог, в сущности — надгробная речь. Ваши грустные рассуждения кажутся мне даже слишком оптимистичными. Время не воздаст должное никому. Завтра люди будут не лучше, чем ныне. Все будет уничтожено. В конце концов от нас останутся только пепел и руины. Понтормо это понял. Взгляните, что он мне написал. Я сохранил это письмо и, зная, как вы его любили, отдаю это послание вам. Прощайте, сын мой.

О, мой маэстро! Ну вот, пора. Пришло время платить по счетам. И это очень просто, коль скоро я всем обязан вам. Хочу сказать, что ни о чем не жалею. Близок час, когда мне придется сойти в могилу, и теперь я вспоминаю ваши слова: «Если Господь дарует долгую жизнь этому юноше, он возвысит наше искусство до небес». Было чем гордиться мне, ребенку! Но и какое бремя. Ангел Господень, что ты наделал? С того дня всю свою жизнь я посвятил оправданию твоего пророчества. Могла ли мне достаться более благородная задача? Но при этом какими страданиями пришлось за нее заплатить. Я и правда поднялся до небес, но потом сверзился оттуда. На верхних панно в Сан-Лоренцо я изобразил Адама и Еву, смотрю теперь на них и понимаю как никто: тем больнее падение. В чем я провинился? Не знаю.

Приезжайте, маэстро! Мессер Микеланджело, я с ума схожу от одиночества. Нальдини меня ни в грош не ставит, глумится, крадет мое мясо. Бронзино зарится на мое наследство. Аллори всем семейством обходительны, как с дряхлым стариком. Герцогиня терпеть не может мои фрески. Герцог жалеет, что отдал мне заказ. Варки в лицо лыбится, но ни одного сюжета капеллы не одобрил, а ведь мы их вместе с мессером Риччо придумывали. Он теперь заперт с сумасшедшими, куда и меня бы вскорости упекли, оставайся я на этом свете. Все против меня ополчились и дрожат перед папой, а я тем временем дристаю кровью. Если Господь таким образом дает мне знать, что покинул меня, лучше способа не сыскать, но думается, он также невзлюбил Тоскану, Рим и вообще всю Италию. Даже мой краскотер воротит нос от работы и цепляется ко мне каждый божий день.

Будь проклят Медичи! Герцог одной рукой дает, другой отнимает. Достойно ли это поведение государя? Я отдал одиннадцать лет своей жизни, украшая для него церковь. Он же, право слово, и двух лет не пройдет, как все уничтожит, а если не он, то об этом позаботятся его потомки, ведь эта семейка теперь считает Флоренцию своей собственностью. Проклятый род. Пусть не утруждаются! Я не позволю, чтобы мое творение сбил кто-то другой. Прощай, мой Всемирный потоп! Прощай, Воскресение из мертвых. Прощай, Вознесение душ. Прощайте, Ной и святой Лаврентий, стоившие таких трудов. Но что знают эти люди о чужом труде? О теле, изможденном служением искусству? Определенно, дело это скорее кропотливое, чем выгодное! Когда, исполнившись дерзости, с помощью красок пытаешься копировать нечто существующее в природе, чтобы все казалось точно таким же или даже лучше, чтобы работы выглядели богаче и полнились разнообразием, когда создаешь яркое сияние, ночные огни и иное подобное свечение, облака, пейзажи, далекие и близкие, здания в вариациях перспективы, животных всевозможных видов и расцветок — словом, все, что можно изобразить в одной сцене, но невозможно точно так же встретить наяву… Да еще пытаешься показать эти вещи лучше, чем есть, средствами искусства придать им грациозность, расположив и скомпоновав наиболее удачно. Что знают они о техниках, будь то фреска, масло, темпера или клей, требующих огромного опыта в обращении с разными красками, понимания, какой они дадут эффект, как смешиваются в различных сочетаниях, светлых и темных, обязывающих иметь представление о светотени и бесконечных комбинациях бликов?

Ах, как я тоскую по временам, проведенным в Чертозе, когда я писал Гефсиманский сад [108]. Аньоло тогда был совсем юн и красив, как ангел, которого он изобразил. Слухи о чуме, опустошавшей Флоренцию, до нас долетали редко, дни протекали мирно, и я был