Эта идея вдохновила моего коллегу Фила Корлетта на серию изысканных экспериментов. Фил — необычный ученый, его исследовательская программа использует фундаментальные представления об обучении и прогнозировании, чтобы объяснить, откуда берутся необычные воззрения и переживания. Я впервые узнал о нем из его интригующих статей (а потом подписался на провокационный аккаунт в соцсетях). Но когда мы впервые встретились за кружечкой в голландской мельнице, Фил передал мне новую информацию, которую удалось получить в лаборатории его команде. В одном из экспериментов он и его коллеги решили разобраться, действительно ли для людей, слышащих голоса, необычайно важна априорная информация, из-за чего они придают огромный вес знаниям, поступающим «сверху вниз», в сравнении с информацией из окружающего мира «снизу вверх» [42].
Чтобы проверить это, участникам эксперимента предлагали предсказуемую последовательность зрительных и слуховых сигналов: они видели клетчатую доску, потом слышали гудок, затем снова видели доску, слышали гудок, и т. д. От них требовалось одно: сказать, услышали они гудок или нет. Логика следующая: людей приучают слышать звук после того, как они видят клетчатую доску, основываясь на прежнем опыте. Если предсказания влияют на восприятие, ожидания будут достаточно сильными, чтобы слушатели «услышали» гудок после появления клетчатой доски, пусть на самом деле звука не было: это так называемая обусловленная галлюцинация.
Фил с коллегами пригласили к участию в эксперименте четыре разные группы людей, активность мозга которых отслеживалась на МРТ-сканерах. Контрольной группой стали здоровые добровольцы, у которых не было никаких психиатрических диагнозов и галлюцинаций в повседневной жизни. Полной противоположностью им стала вторая группа: люди с диагностированными психическими заболеваниями вроде шизофрении, у которых регулярно случались галлюцинации (например, они слышали голоса).
Две другие группы находились между этими крайностями. Третья состояла из пациентов с психическими заболеваниями без галлюцинаций, которым диагноз был поставлен на основании других симптомов (например, бредовых заблуждений). Наконец, в четвертую входили яснослышащие экстрасенсы, у которых сочетание симптомов было обратным: они каждый день слышали голоса, но никакого психического заболевания у них не диагностировали.
Работа с этими четырьмя группами позволила Филу и его коллегам узнать, как процедура с «обусловленной галлюцинацией» воздействует на мозг и поведение в целом, а также как это воздействие может различаться у людей, которые страдают или не страдают психическими заболеваниями и переживают или не переживают галлюцинации.
Скажу сразу: процедура обусловливания сработала. После небольшого периода сенсорного обучения большинство участников из всех групп сообщали о том, что слышали звук, которого ожидали и который на самом деле не прозвучал. Но, что очень важно, склонность «слышать» отсутствующий звук оказалась преувеличенно выраженной у групп, которые ранее сообщали о том, что переживали галлюцинации: слышавшие голоса были более склонны к обусловленным галлюцинациям, чем те, кто их не слышал. Более того, записи активности мозга во время эксперимента показали, что сообщения о мнимом звуке совпадали с усилением активности слуховой коры — отдела мозга, который обычно отвечает за обработку звуков. Это полностью соответствует гипотезе, что ожиданий, накопленных на «верхнем уровне» во время обусловливания, будет достаточно, чтобы они затем создали своеобразные «виртуальные входящие данные» для центров восприятия в мозге.
Однако этот эффект наблюдался у всех, кто переживал галлюцинации: и у психически нездоровых пациентов, и у экстрасенсов. И, что не менее важно, необычно сильные прогнозы «сверху вниз» не были обнаружены у психически больных людей, не страдавших от галлюцинаций. Это говорит о том, что склонность придавать излишнее значение априорным знаниям при конструировании восприятия нельзя назвать неотъемлемой частью всех психических заболеваний, это специфический дисбаланс в мозге при формировании субъективного опыта.
Подобные исследования имеют важные последствия. Некоторые из них — очень практичные, они непосредственно повлияют на то, как ученые исследуют психические заболевания, в том числе психоз. Зная, что ложные перцепты могут возникать и без серьезных нарушений психики, ученые смогут точнее определить, что именно «ломается» в мозге людей, у которых развиваются тяжелые отклонения. Например, исследования Фила показали, что существуют паттерны активности мозга, с помощью которых можно отличить людей, страдающих психозом, от тех, кто им не страдает, но не те же, что характерны для галлюцинаций. Соответственно, Фил и его коллеги утверждают, что здоровые «слушатели голосов» — например, экстрасенсы — могут стать мощным «состязательным примером» для ученых, которые интересуются исследованием психоза: те смогут основывать свои теории и модели на конкретных свойствах мозга и поведения, которые характерны именно для психического нездоровья, а не просто для переживаемого аномального опыта [43].
Вдобавок разрыв связи между галлюцинациями и психическими болезнями меняет все наши представления о восприятии как таковом. Если мозг воспринимает мир сквозь фильтр собственных теорий, галлюцинации не обязательно можно считать признаками заболевания — это просто разница в калибровке. Исследования дают нам важный урок: все люди — и здоровые, и не очень — находятся в континууме между нормальными и ненормальными переживаниями. А этот урок, в свою очередь, может заставить нас менее категорично рассуждать о разнице между верным и неверным восприятием. Если это всегда взгляд сквозь призму гипотезы, то никто не может обладать всей полнотой знаний о сенсорном мире. Все мы полагаемся на предсказания и гипотезы, чтобы конструировать восприятие реальности, в которой обитаем. Если мы ожидаем встретить богов и дьяволов, то, возможно, начнем их видеть и слышать. Но даже если мы не ожидаем этого, проецирование своих прогнозов на восприятие — неотъемлемая часть процесса, который в принципе помогает нам воспринимать мир. Каждый в буквальном смысле видит то, во что верит.
Жизнь — просто сон?
Не кажется ли эта идея слишком пугающей? В конце концов, если предположить, что мозг использует прогностические механизмы, можно прийти к выводу, что наше восприятие не всегда совпадает с окружающей действительностью. Значит ли это, что опасения Гилберта Хармана верны? Неужели мы действительно в каком-то смысле представляем собой мозг в банке и живем в обманчивой фантазии, но не какого-то безумного ученого, а собственного мозга?
Философы и психологи, обдумывая эту дилемму, называют ее когнитивной проницаемостью — идеей, что знания влияют на наше восприятие. Беспокоит их не то, что наши органы чувств иногда могут обманываться, а куда более глубокий страх: если наши верования влияют на то, что мы воспринимаем, значит, мы больше не можем основывать их на том, что воспринимаем. Иначе мы попадем в психологический порочный круг: будем видеть мир таким, каким ожидаем, а потом оправдывать этим