Выходит, не всегда можно уверенно сказать, что один человек умеет «хорошо читать» людей, а другой — плохо. Мы не должны считать, что недопонимание — всегда следствие дефекта в мозге. Нужно искать изъяны в самом взаимодействии — а также в том, что запертые в черепах ученые, составляющие модели взаимодействия, не учитывают особенностей друг друга.
Если мы не понимаем чужие умы потому, что наши внутренние модели неверно настроены, может, нам удастся лучше понимать других, если мы перекалибруем свои прогнозы с учетом их особенностей? Что любопытно, результаты, полученные Роузи, могут в том числе свидетельствовать и об этом.
У нейротипичных участников проявился так называемый внутригрупповой фаворитизм — они лучше справлялись с расшифровкой ментального состояния других нейротипичных участников, чем аутистов, — а у участников с аутизмом такого перекоса отмечено не было. Они примерно с одинаковым успехом «читают» умы и нейротипичных людей, и других аутистов.
Одна из возможных причин отсутствия подобного внутригруппового преимущества может состоять в том, что проявления аутизма более разнообразны. Роузи подтвердила ранее полученный результат — что экспрессивные движения нейротипичных людей и людей с аутизмом заметно различаются, — но вдобавок обнаружила, что люди с аутизмом двигаются непохоже друг на друга. И даже если аутист интерпретирует поведение другого человека с помощью модели, настроенной на его характерные движения, предсказания последней плохо помогут в общении с другими аутистами.
Но есть и другая, куда более манящая возможность: внутригрупповой фаворитизм у аутистов отсутствует потому, что их внутренние прогнозы имеют более широкий диапазон. Роузи и Клэр предполагают, что они могут одинаково успешно считывать выражения лиц и нейротипичных людей, и других аутистов именно потому, что у них есть многолетний опыт общения с нейротипичными людьми. Это помогает их внутренним предсказательным моделям учитывать характерные черты нейротипичных выразительных движений, хотя они и не такие, как их собственные. А вот большинство нейротипичных людей в основном общаются с другими нейротипичными (поскольку большинство людей таковы).
Но такая более широкая настройка имеет свои недостатки. Рассматривая более широкий диапазон возможностей в попытках осмыслить чужие действия, мы можем отчасти лишиться преимущества в понимании людей, которые ведут себя похоже на нас. Однако эту цену стоит заплатить, если расширение диапазона ожиданий снизит риск неправильно понять случайного человека.
«Демократизации» прогностической модели нельзя добиться с помощью силы воли или, допустим, этических аргументов. Если Роузи и Клэр правы, то ключевой компонент наших социальных предсказаний — социальный опыт. Если мы хотим, чтобы наши внутренние модели учитывали весь спектр возможного поведения людей, с которыми мы общаемся, нам, скорее всего, сначала придется набраться разнообразного опыта, на основе которого мы сможем составлять прогнозы.
Как научиться читать мысли
Чтобы выяснить, как мы понимаем друг друга, я решил поговорить со своей бабушкой. Нет, не родной, которая несколько лет назад ушла на пенсию и переехала на южный берег Англии. Поймите меня правильно: я уверен, что бабуля Плам тоже рассказала бы мне много интересного. Но на самом деле мне нужно было поговорить с моей академической «бабушкой» — Сесилией Хейз.
Силия, как я ее называю, — психолог-теоретик. Она больше не заправляет собственной лабораторией и сменила простую работу, проведение экспериментов, на сложную: она придумывает, какие вопросы нам, ученым, нужно задавать. Особенно ее интересует связь между разумом и культурой — и то, как та дарит нам разум, способный ориентироваться в причудливом человеческом мире.
Я имею честь быть «академическим внуком» Силии, поскольку она была научным руководителем диссертации научного руководителя моей диссертации (думаю, вы легко представите «семейное древо»). И, как и все хорошие бабушки, она живо интересуется моральным развитием и профессиональными перспективами своих внуков. Я был уверен, что она не даст мне сморозить глупость.
В своей книге «Когнитивные гаджеты» Силия привела интригующую аналогию между тем, как мы учимся читать чужие умы и печатный текст [84]. В наших мозгах есть что-то особенное, что позволяет нам читать печатный текст, — и именно поэтому вы можете прочесть книгу издательства Penguin, а вот пингвин ее не прочтет никогда.
Но при этом очевидно, что способность читать печатный текст не развивалась у нас генетически в ходе эволюции. Письмо — довольно древнее изобретение, но старейшие системы письма в истории человечества, скорее всего, появились всего 5–6 тысяч лет назад — в масштабах эволюции это мгновение. Времени на формирование генетических адаптаций недостаточно.
Получается, читать печатный текст нам приходится учиться — при этом наши умы и мозг заметно меняются. Сейчас мы знаем, что процесс обучения чтению странных черточек на странице меняет репрезентацию в зрительной коре: некоторые ее части становятся особенно чувствительными к контурам и конфигурациям символов [85]. С помощью обучения и опыта мы составляем новый нейронный словарь, помогающий расшифровывать значки, которые мы видим перед глазами.
Силия провела аналогию между чтением печатных букв и чужих умов. И то и другое — попытки добраться до того, что скрыто за видимым набором знаков. В печатном тексте вроде того, что вы читаете сейчас, каждый символ означает звук. И, хотя вы, возможно, слышите слова в голове, когда их читаете, на странице, строго говоря, никаких звуков нет. Вы «приходите» к ним, поскольку знаете, что означают символы. Но только после того, как выучите алфавит.
Возможно, что-то очень похожее происходит, когда вы пытаетесь «прочесть» другого человека. Его истинное состояние ума скрыто от вас, но вы наблюдаете за его поведением. Его выражения лица, действия, слова, тон, которым произносятся слова, — знаки, говорящие вам о его внутреннем состоянии, подобные символам, напечатанным на странице. Ваша работа как «читателя» — представить себе разум, скрытый за ними, используя ваши познания в межличностном «алфавите».
Конечно, как и в случае с письменными языками, не каждый человек пользуется одним и тем же словарем, пытаясь читать других. Разные «читатели» будут придавать одному и тому же символу разное значение в зависимости от того, какие паттерны учились распознавать. Мы можем читать и писать разными почерками и шрифтами и по разным правилам орфографии — и, похоже, в чтении умов тоже существуют разные «диалекты».
Люди,