Весь день я провела в безделье. Я обошла дом Белого бога от чердака до подвала. И везде была пугающая пустота. Ни портрета. Ни книги с заложенной страницей. Словно у его хозяина не было ни привязок, ни воспоминаний, ни даже слабостей.
Когда Ингрид принесла ужин, я спустилась вниз.
— Чем ты обычно занимаешь свое свободное время? — спросила я, когда она поставила поднос на стол.
Она бросила на меня взгляд — долгий, сдержанный, холодный. Взгляд женщины, которой поручили прислуживать незнакомке, неизвестно откуда появившейся в доме ее господина.
— Книгами, — ответила она.
— Можешь принеси мне одну, — попросила я.
Через некоторое время в моих руках оказалась книга под названием: «Политический порядок и политический упадок доминионов». Ингрид ушла, оставив меня наедине с этим тяжеловесным томом.
Я устроилась на полу, раскрыла книгу и начала читать. Буквы я знала. И умела складывать их в слова. Но то, что они образовывали, звучало как чужой язык, который кто-то выдумал, чтобы скрыть правду от простых смертных.
На утро, когда мы снова столкнулись, я осторожно попросила что-нибудь попроще. Ингрид кивнула и ушла. Вернулась с новым томом.
«Экономическая самодостаточность периферийных доминионов в эпоху фискального давления» — гласила обложка.
У меня волосы встали дыбом уже на середине заголовка. Тем не менее, я молча приняла этот кирпич, который Ингрид мстительно мне вручила.
К обеду книга лежала на краю стола, как мертвый зверь. Собравшись с духом, я снова попросила:
— Может есть что-нибудь… еще проще?
Но Ингрид резко оборвала:
— Букваря у меня нет.
Я кивнула.
Ничего, правда, не поняла. Но решила больше не спрашивать.
Схватив с подноса кусок хлеба, я молча вышла во двор.
Небо было ясным, бледно-синим. Воздух хрустел морозом, но был светлым и почти легким. Снег больше не валил стеной, лишь искрился под ногами и блестел на крышах толстым слоем льда.
Я шла медленно между рядами ледяных скульптур. Взгляд скользил по неподвижным лицам, по блестящим граням, в которых отражалось солнце.
И вдруг — знакомый силуэт.
Я остановилась.
Рука почти неосознанно потянулась вверх и смахнула снег с холодной поверхности плеча.
С губ сорвался легкий выдох.
Это был он. Телохранитель Виктора. Я почти не знала его — он был тенью Виктора. Мы редко пересекались.
И все же… рука задержалась на ледяном плече. Не от жалости. Просто… странно все это. Вот он — живой человек. А вот — уже часть пейзажа.
Я опустила руку и пошла дальше.
Ноги сами привели меня к гостиничному дому Виктора.
Дом был пуст. Безмолвен. Даже воздух внутри казался застывшим.
Я вошла в комнату и медленно опустилась на пол. Так и сидела, не отрывая взгляда от кровати, на которой еще совсем недавно сидел Виктор, укутавшись в плащ, и рассказывал мне истории про Селин. Его голос звучал в памяти — тихо, спокойно, как будто он все еще был здесь.
А я слушала его и чувствовала, как изнутри, будто с самых глубин, поднимается тоска.
Та, что оседает под ребрами и делает дыхание тяжелым.
Та, от которой не плачешь — просто хочется свернуться в комок и исчезнуть, чтобы стало хоть немного легче.
Но я знала: мои чувства не имеют значения.
Единственное, что действительно важно: я вернула Селин отца.
— Я сдержала свое обещание, — прошептала я в пустоту.
Слова повисли в воздухе — никем не услышанные.
Я поднялась. И направилась обратно — в дом Белого Бога.
Глава 19
Внутри было так же пусто и тихо, как и прежде. Казалось, стены этого места выстроены не для жизни, а для ожидания. И это ожидание медленно разъедало меня изнутри.
Я бродила по комнатам, как зверь по клетке. Тени скользили за мной, и от их присутствия становилось только холоднее. Ни книг, которые я могла бы осилить. Ни вещей, за которые можно было ухватиться, чтобы почувствовать себя живой. Даже запахов почти не было — стерильная, безжизненная чистота, словно и воздух здесь принадлежал не живому существу, а чему-то чужому.
Тогда я решила занять руки. Попросила у Ингрид нож для резки и кусок дерева, потом села на пол у окна. Вдохнув смолянистый аромат, принялась за работу. Лезвие снимало тонкие стружки, и сухой, ровный звук немного успокаивал. Я не задумывалась, что именно вырезаю, просто позволяла пальцам двигаться, оживляя мертвую древесину.
Сначала проступили неясные очертания — тень знакомого зверя. Потом — голова пса, туловище, лапы. Я работала, пока пальцы не онемели от усталости.
Когда пришла Ингрид с подносом, я не обратила на нее внимания. И только когда в комнате стало совсем темно, поставила фигурку на рояль. Дом оставался все таким же тихим. Лишь вдали доносился легкий скрип ветра, царапавшего ставни.
В черном стекле я поймала свое отражение. Женское лицо. Глаза — в них было слишком много боли, чтобы оставаться звериными, и слишком мало надежды, чтобы еще быть человеческими.
Я опустилась на холодные каменные плиты и закрыла глаза, позволяя пустоте медленно заполнить меня изнутри.
* * *
Утро встретило привычным скрипом двери. Вошла Ингрид с подносом. Она поставила его на стол, но вдруг ее взгляд задержался — не на мне, а на рояле.
Деревянный пес стоял там, как маленький сторож, и в холодной пустоте комнаты казался чем-то невозможным.
— Можешь принести мне еще несколько поленьев или хотя бы кусков дерева? — спросила я.
Ингрид кивнула.
Потянулись дни. Я сидела у окна с ножом, и под моими пальцами рождались новые образы. Сначала — простые, знакомые: волк, ворон, медведь. Но все чаще приходили иные силуэты — звери из того мира, где я жила прежде.
Постепенно рояль превратился в выставку. На его полке выстроилась целая стая — разные по форме и по размеру, но почти все несущие в себе отголосок далекого, чужого мира.
Каждый раз, когда я ставила новую фигурку рядом с остальными, пустота в комнате отступала, становилась не такой давящей.
На следующее утро Ингрид, как обычно, принесла поднос, поставила его на стол… но в этот раз не ушла сразу. Я заметила, как ее взгляд снова и снова возвращается к роялю. Наконец, она не выдержала и подошла ближе.
Она склонилась над фигурками, долго рассматривала, потом протянула руку.
— Можно?.. — спросила она, и в голосе прозвучала осторожность.
Я кивнула.
Она взяла одну, внимательно разглядела и вернула на место.
— А ты могла бы… — она запнулась, словно сама удивившись своей просьбе. — Вырезать что-то