Я улыбнулась.
— Конечно.
Всю жизнь я служила стае. Это было так же естественно, как дыхание. Я не знала другой роли — да и она мне была не нужна. Потом появилась моя маленькая Светлая Леди, и весь мой мир сузился до нее одной. Я жила ее запахом, ее голосом, ее смехом. Мне нравилось быть рядом, быть нужной, быть полезной.
И теперь, услышав просьбу Ингрид, я ощутила знакомое чувство — теплое и правильное. Ведь я была рождена, чтобы служить.
Через некоторое время она вернулась с новым куском дерева. Я взяла нож, и лезвие легко пошло по волокнам. Стружки падали на пол, тонкие, послушные моей воле. Постепенно появилось вытянутое тело, гибкий хвост, прижатые к голове уши. Кошка. Хищная, стремительная, будто созданная для иного мира.
Когда я закончила, фигурка легла мне в ладонь, и я протянула ее Ингрид.
Она взяла кошку осторожно, словно та могла в любой миг ожить и выскользнуть. Ее взгляд смягчился, и в голосе прозвучал неподдельный восторг:
— Она чудесна… Спасибо.
Я заметила, как ее пальцы чуть крепче сжали фигурку, будто она не хотела с ней расставаться. На душе стало светлее.
Ингрид посмотрела на меня чуть внимательнее, чем обычно.
— Скажи… почему ты почти ничего не ешь? Только хлеб и сыр.
Я пожала плечами.
— Ваша пища… странная. Слишком много лишних запахов и вкусов. Все это сбивает.
Она помолчала и вдруг спросила:
— А что ты любишь?
Я задумалась.
— Мясо с кровью… или фарш. Иногда хрящики пожевать — их хруст успокаивает…
По мере того, как я говорила, ее лицо менялось: строгое, невозмутимое обычно, теперь оно стало растерянным и чуть побледнело. Я заметила это и поспешно добавила:
— Шутка.
Но вышло не слишком убедительно. Поэтому я перевела разговор на нее:
— А ты?
— Сейчас я ем то, что приносят. Считаю еду лишь необходимостью, — сказала она. Взгляд на миг ушел в сторону, и голос стал мягче, теплее.
— Но в детстве больше всего любила медовые пряники с корицей. Бабушка пекла их в праздники. И еще блинчики с черничным джемом.
Я нахмурилась.
— Что такое… мед? И корица? И джем?
Ингрид улыбнулась — впервые по-настоящему тепло.
Вскоре мы уже сидели на полу у окна, поджав ноги, и она с удовольствием рассказывала:
— Мед делают пчелы. Это насекомые, что собирают сладкий сок с цветов. Он густой, золотистый и очень сладкий на вкус. А корица — это пряность. Ее получают из коры дерева, сушат и перемалывают. Она теплая, ароматная… пахнет праздником.
Я нахмурилась.
— Ты… ешь деревья?
Ингрид тихо усмехнулась, качнув головой.
— Нет. Только крошечную часть — тонкий верхний слой коры. Его снимают, когда дерево еще молодое.
Я кивнула.
— Завтра, — сказала Ингрид, — я принесу тебе мед на завтрак. И джем попробуешь. Но корицы у нас, увы, нет.
И именно в этот момент двери распахнулись. В зал вошли двое. Белый Бог — и за его спиной светловолосая девушка в длинном плаще.
Мы обе замерли, словно нас поймали на чем-то запретном. Тепло разговора о еде смело порывом холодного ветра.
Ингрид побледнела, торопливо прижала к груди деревянную кошку и встала. На ее лице отразились уважение и страх. Я последовала ее примеру, поднялась и тоже склонила голову, признавая его власть.
Белый Бог скользнул по нам взглядом — холодным, безучастным. На мгновение его глаза задержались на Ингрид, и в этом взгляде было достаточно, чтобы воздух в комнате обжег холодом.
— Вон, — сказал он.
Ингрид резко поклонилась и почти выбежала из зала, даже не взглянув на меня.
В следующий миг я почувствовала, как он изучает меня, словно решая, что со мной делать. Но его глаза вдруг потемнели — и затем скользнули мимо, будто я была слишком незначительна, чтобы тратить на меня слова.
Он обернулся к девушке, стоявшей позади.
Я украдкой взглянула на нее.
Я знала о них лишь по слухам. Их красоту сравнивали со светом звезд — холодным, чистым и недосягаемым. Говорили, что волосы их сияют редким золотом желтого сапфира, а шаги легки, словно они идут, не касаясь земли. О них шептали как о существах почти божественных — тех, кого нельзя встретить случайно, лишь увидеть издалека и помнить всю жизнь.
И вот теперь она стояла рядом с ним — живая, настоящая.
Ее длинные волосы спадали до самых бедер, мягкой волной переливаясь золотым сиянием. Лицо — нежное и благородно утонченное. Светлые густые ресницы отбрасывали мягкую тень на кожу, губы были полными и нежными, как у той, кто рождена для улыбки, но не спешила ее дарить.
Она не была физически сильной. Но каждая ее линия, каждое движение дышали изящной грацией, такой легкой, что рядом с ней все вокруг казалось грубым и тяжелым.
Взгляд скользнул к ее тонкой шее. На ней не было ни одного символа, ни метки супружества — только чистота и свобода.
Я смотрела на нее и понимала: легенды не врали. Высшая была прекрасна. Прекраснее, чем я могла вообразить.
— Наверху есть комнаты. Выбери себе одну. Кроме тех, что уже заняты, — сказал Белый Бог.
Девушка подчинилась — мягко, без сопротивления склонив голову.
Когда она ушла, я вдруг осознала — мы остались одни.
Он и я. Я не двигалась, словно любое движение могло обернуться ударом.
Белый Бог медленно перевел взгляд на рояль, на котором в неровный ряд выстроились фигурки. И холод прошел по коже.
Когда-то, давным-давно, на отборе я поднесла в дар высшим черепки разведчиков. И плата за это была страшной — ментальный удар такой силы, что я думала, моя голова расколется на части.
Великий Тацет… — мысленно взмолилась я. — Не считай их даром. Это не вызов. Не дерзость. Лишь пустота, которую я пыталась заполнить. Пусть они останутся просто мусором, а не подношением.
Он подошел ближе. Его рука потянулась вперед — и пальцы сомкнулись на одной из фигурок. Хищная птица — воплощение другой реальности, далекой от земной природы.
Я ждала. Каждая мышца в теле напряглась, будто готовясь к удару. Я слишком хорошо знала эту боль, лишающую дыхания. И все же не понимала, почему он медлит. Почему молчит.
Тишина тянулась, пока он рассматривал фигурку в своей руке. Потом взгляд Белого Бога вновь упал на меня.
— Я жалею, что оскорбила тебя своим творением, — прошептала я. — Но я способна создать то, что действительно будет достойно твоего взора.
И только сказав это, я осознала, что заговорила без дозволения высшего. А