Я тихо взвыла, выражая весь ужас ситуации, и именно в этот момент дверь отворилась.
Первым в кабинет вошел Виктор, хозяин поместья. Он был высоким, хорошо сложенным мужчиной с волосами, отливающими золотом, и правильными чертами лица, в которых сочеталась холодная сдержанность и властное спокойствие. Высокие скулы, прямой нос и резкие линии подбородка, придавали его облику благородную суровость. Но главной деталью оставались его серые глаза — глубокие, проницательные. В них отражалась сила, рассудительность и постоянная готовность к действию.
Но в последнее время появилось нечто новое… Тревога.
Она была почти незаметной, скрытой за привычной сдержанностью, но все же появлялась — короткими вспышками, едва уловимыми тенями в глубине его серых глаз.
Следом за ним вошел управитель — пожилой мужчина, на голове которого седых волос за последние годы стало заметно больше. Однако его взгляд оставался прежним: теплым и заботливым, когда он смотрел на Селин, и уважительным, когда обращался ко мне.
Георг считал меня членом семьи. Я же в этом доме признавала только одного человека — Селин. Для меня она была стаей, единственной, о ком стоило заботиться.
Все остальные… они были лишь дополнением к моей Светлой леди.
— Папа! — тут же воскликнула Селин и улыбнулась, демонстрируя мои когти. — Смотри, как красиво!
Виктор слегка наклонил голову, изучая ее работу, а затем улыбнулся. Сдержанно, словно через силу.
— Очень… изящно, — сказал он.
Управитель, стоявший позади, лишь тихо хмыкнул.
Виктор посмотрел на дочь и спокойно напомнил:
— Селин, дорогая, завтра начинается новая неделя, тебе пора собираться в общежитие.
Селин надула губы, но в ее глазах мелькнуло довольство.
— Знаю, знаю! Я уже собираюсь! — бодро ответила она, пряча флакончик с лаком в карман и поднимаясь.
Я уже собиралась последовать за моей Светлой леди, когда Виктор остановил меня.
— А ты останься.
Селин обернулась, вопросительно посмотрела на отца, но не стала спорить. Подойдя ко мне, она легко коснулась моей головы, словно прощаясь.
— Увидимся в следующие выходные, — сказала она с теплой улыбкой.
Потом привычным движением провела рукой по моему шраму на переносице, едва заметно почесав кожу. Я почувствовала ее тепло, ее привязанность и на мгновение замерла, ловя этот момент.
Затем она развернулась и, легко проскользнув за дверь, покинула кабинет, оставив после себя лишь едва уловимый аромат цветов и отблеск солнечного света.
Я тихо выдохнула и снова улеглась на диван, небрежно свесив лапу вниз.
Виктор прошел к столу и сел, переплетя пальцы, словно ожидая чего-то.
Вскоре дверь открылась, и в кабинет вошла Хелена — хозяйка поместья. Красивая, уверенная в себе женщина. Высокие скулы подчеркивали строгую линию ее лица, а четкие, слегка изогнутые брови придавали взгляду глубину. Волосы коньячного оттенка были уложены в аккуратную прическу и закреплены тонкими шпильками, еда заметными среди мягких волн.
Одета она была в строгое темно-синее платье с высоким воротником. Тонкий серебряный пояс на талии придавал ее сдержанному образу элегантности. На запястье красовался браслет с сапфирами, переливаясь холодным, глубоким синим оттенком.
Хелена любила украшения. Каждый день на ней были новые серьги, браслеты или колье — тонкие цепочки с камнями, изысканные подвески, которые менялись в зависимости от ее наряда, настроения, и даже времени суток.
Но одно оставалось неизменным.
На безымянном пальце мягко мерцало обручальное кольцо — замкнутый круг из металла, символ, значение которого я не до конца понимала.
В моем мире союзы скреплялись словами и кровью, а не вещами. Но здесь женщины носили эти кольца как знак принадлежности.
Сама мысль о том, что связь между двумя людьми можно запечатлеть с помощью кусочка металла вызывала во мне противоречивые эмоции.
Разве слово недостаточно крепко?
Разве кровь не весомее украшений?
И все же, несмотря на мои сомнения, она никогда не снимала его. Даже ночью, даже в одиночестве, даже когда никто не мог ее увидеть. Оно оставалось на ее пальце как тихий, незыблемый знак чего-то очень важного.
Хелена скользнула по мне взглядом, задержавшись на моих когтях, отливающих золотом, затем медленно подняла глаза и слегка усмехнулась.
— Чудовище, — протянула она, словно смакуя это слово. — Как ни старайся, природу не изменишь. Тебе никогда не стать леди, сколько бы сил ни вложила в это Селин.
Чудовище. Так она меня называла. Хелена не видела во мне ничего, кроме зверя. Для нее я была лишь хищницей, которую невозможно приручить, чем-то чуждым, не соответствующим ее миру, ее пониманию красоты, ее представлению о порядке. Но она терпела меня. Не из уважения, и даже не из страха. Нет.
Единственная причина, по которой я все еще находилась в этом доме — Селин.
Хелена любила дочь Виктора. По-настоящему любила. И именно ради этой любви она мирилась с моим присутствием.
Что ж… взаимность — вещь обоюдная.
Я тоже терпела ее.
Не потому, что должна была. Не потому, что уважала. А потому, что не могла отвергнуть то, что было дорого моей Светлой леди. А Хелена была ей дорога.
— Виктор…
Она перевела взгляд на мужа. В этот миг ее светло-карие глаза отражали не просто тревогу — это был страх, сжатый в тугой узел сдержанности.
— Я надеялась, что ты передумаешь, — наконец произнесла она, подходя ближе.
Виктор медленно поднял на нее взгляд.
— Ты знаешь, что это невозможно, — ответил он ровно.
— Возможно. Виктор…
— Хелена, — резко перебил он, — ты знаешь, что будет, если я проигнорирую приглашение.
— Знаю. Но ты не можешь не видеть, что с каждым разом тех, кто возвращается, становится все меньше! — Хелена склонилась чуть ближе, словно пытаясь заглянуть в самые глубины его мыслей. — Когда тебя только избрали главой, ты сам пытался докопаться до правды. Искал следы, отправлял людей… Но что ты узнал?
Виктор молчал, не отводя от нее взгляда.
— Ничего, — тихо продолжила она. — Ни тела, ни записей, ни даже намека на то, что случилось с тем, кто был до тебя. Бывший глава Фристанского доминиона исчез. А этот проклятый Бог, этот всемогущий призрак, о котором никто ничего не знает не дал тебе никаких объяснений. Он просто забрал его — и все.
— Я помню, — сказал он.
Хелена молча протянула руку и взяла со стола плотный серый лист. Он был холодным, словно впитал в себя ледяной воздух аномальной зоны. Черные чернила, выведенные аккуратным, безупречно ровным почерком, складывались в слова:
Главе Фристанского доминиона
Виктору Рейнхольдт фон Дагеросс…
Она провела пальцем по этим словам, задержалась на имени мужа, как будто хотела стереть их, изменить, сделать так, чтобы этот лист больше не принадлежал ему.
— А