А может, и вовсе начну мурлыкать.
Я — иномирная хищница, дитя инстинктов и боли, а она обращается со мной, как с плюшевым котенком. Лучше бы уж снова на хвост наступила.
И самое страшное — часть меня уже не рычала в ответ.
А была… почти благодарна.
Особенно после того, как она с серьезным видом протянула мне щетку с ультразвуковым эффектом. Это был какой-то отвал башки, как любит говорить Селин, честное слово.
Но и на этом странности не закончились.
Хелена настояла, чтобы Селин пропустила несколько дней в колледже — лишь бы провести их со мной до отъезда.
А контроль за ее домашними заданиями взяла на себя с каким-то пугающим энтузиазмом.
— Все будет выполнено и сдано в срок, — заявила она Виктору, будто речь шла не об учебе, а о дипломатической миссии.
Я смотрела на Хелену и не верила глазам.
Это точно была она? Та самая Хелена, что могла вежливо снести тебе башку за пятиминутное опоздание?
А теперь — чуткая и внимательная.
Что же это за съезд такой… Он еще даже не начался, а уже меняет всех вокруг. Особенно Хелену.
И, если честно, я уже боюсь его больше, чем схватки с креагнусом.
Потому что там я хотя бы знала, с чем имею дело.
Я даже не заметила, как зарычала. Это был не просто глухой, вибрирующий звук — это была угроза, которая вырвалась из самых глубин моего существа.
Хелена мгновенно отдернула руку, в которой держала мягкую щетку — ту самую, которой всего несколько минут назад пыталась почесать мне загривок, словно я домашняя кошка.
В ее глазах мелькнул страх. Настоящий, первобытный.
В этот момент я поняла: этот съезд меняет не только других. Он меняет и меня.
Будучи не в силах сдержать в себе что-то хищное, инстинктивное и голодное, я молча поднялась и вышла.
С каждым днем, по мере приближения съезда, я все меньше напоминала себя прежнюю. Вся веселость и беззаботность, что я успела обрести за последние пять лет в особняке Виктора, испарились, как дым на холодном ветру.
Остались только инстинкты.
Они работали безотказно. Я чуяла запах тревоги, слышала сдавленные сердечные удары, улавливала малейшие колебания воздуха за спиной.
Реакции стали острее, движения — точнее, взгляд — цепким и внимательным.
Я снова становилась той, кем была когда-то. Жестокой и молчаливой иномирной хищницей.
Домочадцы это чувствовали. Сначала они настороженно наблюдали, стараясь не подавать виду. Потом начали избегать — тише говорили при мне, не задерживались в одной комнате. А вскоре просто стали уходить, едва я появлялась.
Даже Селин…
Особенно Селин.
Она стала тише — будто боялась привлечь лишнее внимание, — осторожнее в словах, в движениях.
А временами я ощущала в ней страх.
И этот страх разрывал меня изнутри.
Я изо всех сил пыталась взять своего зверя под контроль.
Пыталась развеселить ее, показать, что я все та же — защитница, подруга, та, с кем можно смеяться и играть в догонялки по саду.
Но Селин не верила. Она смотрела на меня сдержанно, изучающе. Словно кошка, которая всем телом чувствует: существо напротив больше не подавляет свою хищную суть.
И в ее молчаливом, настороженном взгляде была правда, от которой мне хотелось выть.
Когда пришло время отъезда, поместье Виктора пришло в движение. И хотя все было подготовлено заранее — вещи собраны, багаж уложен, слуги получили точные указания, — воздух был наполнен тревожной суетой. Один за другим, люди подходили к Виктору, чтобы сказать ему одно и то же: счастливого пути, скорого возвращения, пусть все пройдет хорошо. Они говорили это с таким рвением, будто старались убедить не его, а себя.
Я не участвовала в этой суматохе.
Я лежала на кровати Селин, зарывшись носом в подушку, впитывая ее запах — легкий, цветочный, теплый. Матрас хранил отпечаток ее тела, и это странным образом успокаивало.
И я цеплялась за это до последнего.
Когда дверь отворилась, я уже знала, кого увижу.
— Все готово, — сказал Георг спокойно, но даже в его голосе слышалось напряжение.
Я поднялась, неохотно вырывая себя из пространства, которое стало моим убежищем. Каждое движение давалось с усилием, словно тело и разум отказывались отпускать эту жизнь — наполненную покоем, нежными прикосновениями, теплыми словами и легким, беззаботным смехом.
Но момент прощания пришел. И я, не оглядываясь, вышла из комнаты и направилась вниз.
Во дворе Селин уже прощалась с отцом. Она прижималась к нему изо всех сил, будто могла удержать его в своих объятиях. Виктор что-то тихо говорил ей, гладил по спине, а она кивала, глотая слезы, стиснув зубы, стараясь быть сильной.
Слишком взрослой для своего возраста. Но слишком хрупкой для прощания.
А потом она увидела меня.
Без слов бросилась вперед и обняла — крепко, с отчаянием, с такой силой, будто искала в этих объятиях защиту.
Я стояла, не шевелясь, вдыхая ее запах — ее тепло, ее страх.
И вдруг…
Мне невыносимо захотелось стать человеком. Хоть на миг. Окутать ее руками, заглянуть в глаза и сказать: я обещаю, все будет хорошо.
Даже если внутри все шептало обратное.
Но… разум дикого зверя не позволил.
А потом я увидела их.
Все слуги выстроились в одну линию. Без приказа, без протокола. И склонили головы в поклоне перед Виктором. Будто прощались не на несколько дней, а навсегда.
— Вам, что, нечем заняться. Идите работать, — резко бросила Хелена.
Слуги не посмели возразить. Один за другим они молча разошлись по делам,
Она подошла к Виктору, и на секунду — всего на одну — на ее лице мелькнула слабость. Настоящая. Человеческая.
А затем она взяла его за лицо в ладони и, не спрашивая разрешения, поцеловала.
Коротко. Остро. Слишком искренне.
Когда она отстранилась, в ее глазах что-то дрогнуло, но голос остался прежним — четким, ровным.
Она повернулась ко мне и посмотрела в упор.
— Верни его домой, — сказала она. — Живым.
И в этих двух словах было все: любовь, страх, приказ и бессилие — сплав, который мог сломать любого.
Но не меня.
Одним ловким движением я запрыгнула в автомобиль. Виктор устроился рядом.
Двери захлопнулись с глухим щелчком, отрезая нас от внешнего мира.
Машина тронулась с места.
И все, что осталось позади — тепло, свет, дом, Селин — исчезло в зеркале заднего вида.
Впереди была лишь неизвестность.
Глава 6
Машина мягко плыла по гладкой дороге, за окном проносились темные силуэты деревьев, утопающие в вязком утреннем тумане.