Дорога стала шире. Шум мотора слился с гулом других машин, и мир за окном постепенно наполнялся запахами асфальта и железа.
Аэропорт возник внезапно. Из безмолвного холода дороги мы попали в замкнутое пространство, наполненное стерильной чистотой частного сектора, приглушенным светом и тишиной. Но тишиной странной, натянутой, неестественной.
Персонала было немного, и каждый из них был собран, подготовлен. Но я все равно чувствовала их страх. Он сквозил во взглядах, прерывистом дыхании, болезненном напряжении мышц.
А вместе со страхом навалились и запахи: пота, духов, еды. Они ударили в нос, сплелись в плотную, липкую, раздражающую сеть.
Я даже не заметила, как из груди вырвался тихий рык.
— Спокойно, — раздался рядом голос Виктора.
Он говорил негромко, но в его интонации звучала сила. Уверенность. Это помогло. Его запах, знакомый ритм шагов, спокойствие в голосе — все это сдерживало меня.
На борту личного самолета запахи сменились — кожа кресел, антисептик, успокаивающий аромат кофе и бумаги. Все стало… ровнее.
Я свернулась у кресла Виктора, позволив себе немного расслабиться.
Но вскоре — снова аэропорт.
Другой.
Меньше, строже.
Стоило выйти из самолета — и нас встретил он.
Снег. Хрустящий, ослепительно белый. И холодный ветер, пронизывающий до самых костей. Он обжигал ноздри, очищал голову, срывал остатки напряжения. И в этом было странное, дикое облегчение.
А потом появились две упряжки с ездовыми собаками — с густой шерстью, яркими глазами, отблесками инея на мордах. Они дышали паром и нетерпением.
Я застыла, озадаченно глядя на эту картину.
Виктор усмехнулся и, приподняв бровь, бросил:
— Поедешь в санях… или предпочтешь бежать рядом?
Я оскалилась — ответ был очевидным.
И в тот же миг одна из упряжек — та, что стояла ближе всех, — сорвалась с места. Вожак — крупный, темный, с поджарым телом и тяжелым взглядом, — рванул вперед, издав хриплый рык. За ним — второй, третий.
Внезапно две линии живых тел пришли в движение.
— Стоять! — закричали погонщики, с трудом сдерживая сильных, возбужденных животных.
Но вожак уже несся прямо на меня. Псы не боялись человека.
Они боялись меня.
Мышцы под кожей сжались, как пружина. Один прыжок — и я сбила вожака с лап.
Клыки блеснули на фоне снега и вонзились в горло — точно, глубоко.
Теплая кровь хлынула на язык.
Он захрипел, конвульсивно дернулся — и обмяк.
Второй успел вцепиться в бок. Его зубы скользнули по шкуре, но не прокусили. Я скрутилась, сбросила его, ударила лапой. Хруст — и он рухнул, не успев издать звук.
Упряжь закрутилась вокруг лап. Я вывернулась, едва не потеряв равновесия.
Двое других бросились, но запутались в ремнях.
И вдруг — человек.
Он ворвался в круг, схватил упряжь и рванул с силой, вынудив псов затормозить. Заорал команды. Один сел. Другие остались стоять. Псы хрипели, дрожали, но подчинялись.
Я выдохнула. И вместе с этим выдохом ушла тяжесть, которая давила изнутри столько дней, недель…
Холод очистил разум. Кровь — освободила.
Я подняла глаза — и встретила взгляд Виктора.
Он стоял неподвижно. Лицо — бледное, словно высеченное из камня. Губы плотно сжаты, челюсть напряжена, взгляд — холодный и злой. Не испуганный. Нет. Именно злой.
Но мне было плевать.
Плевать на его сдержанный гнев, на разочарование в глазах. Главное — он жив. А его эмоции… уже не моя забота.
Я даже улыбнулась — почти по-детски.
Именно в этот момент его взгляд стал по-настоящему темным…
Я улеглась в снег и начала вылизывать окровавленные лапы — неторопливо, методично, почти лениво.
Собаки, оставшиеся в упряжках, все еще напряженно поглядывали в мою сторону, но больше не пытались приблизиться.
Я ждала, пока Виктор улаживал последствия «инцидента» — так они это называли.
Он говорил жестко, но сдержанно — как всегда, когда был зол. Люди вокруг кивали, слушали, переглядывались, иногда исчезали куда-то и возвращались с тревожными лицами.
За это время успели сесть еще два самолета. Из дверей выходили фигуры в мехах и очках. Их встречали, провожали к подъезжающим саням. Упряжки трогались и вскоре исчезали из виду.
Я наблюдала за всем этим, не двигаясь.
Прошло много времени, прежде чем привели замену. Место вожака занял крупный, рыжий пес с белой кляксой на морде. Он посмотрел на меня — и тут же отвел взгляд. Умный.
Позади него встал молодой, сухощавый пес с настороженными ушами и любопытным взглядом.
Наконец все было готово.
Виктор и его телохранитель заняли свои места в санях. Погонщики переглянулись, один коротко свистнул.
Собаки рванули.
Звякнули карабины, затрещали ремни, сани дернулись и плавно тронулись с места.
Я поднялась, потянулась, вонзая когти в снег — и черной тенью сорвалась следом.
Глава 7
Дорога заняла долгие часы.
На полпути сделали остановку у единственного пункта отдыха — низкого, длинного здания с деревянными стенами и печью в углу. Там мужчины смогли перекусить: плотный суп, горячий хлеб, солонина. Тем временем погонщики сменили измотанных, шедших на пределе собак на свежих.
Задерживаться не стали.
Ночь наступила незаметно — словно вытянулась из самого снега, окутав все вокруг чернотой. Звезды были колкими, как лед, воздух стал еще суше и холоднее, дыхание мгновенно превращалось в иней.
Когда мы достигли города, было уже далеко за полночь.
Он встал перед нами, словно вырезанный из света и камня. Строгий и прекрасный в своей суровости.
Мы свернули с единственной широкой центральной улицы — пустой, укрытой свежим снегом — в узкий проезд между двух угрюмых зданий с низкими крышами.
Погонщики дали короткую команду — сани замедлились и остановились у гостиницы. Это было простое, одноэтажное здание с толстыми стенами и небольшими окнами, закрытыми утепленными ставнями.
Нам на встречу вышел пожилой мужчина в плотной шерстяной куртке, с обветренным лицом и глазами, в которых не осталось ни удивления, ни усталости.
Он молча открыл дверь, пропустил Виктора вперед, и коротко кивнул в сторону небольшого холла, откуда вели три двери.
— Эти две для охраны, — сказал он, указывая на боковые проходы. — А это ваши покои, сэр.
Бросив равнодушный взгляд на одну из боковых комнат — с узкой койкой, табуретом и столом в углу, — я молча пошла следом за Виктором.
Его покои отличались. Они были значительно просторнее — помещение делилось на две части: зал и спальню за полуприкрытой дверью.
Здесь не было роскоши в привычном смысле — она была невозможна в месте, где техника капризна, а металл становится хрупким от мороза.