Но не только эти мысли поддерживали меня. Сил мне придавали серебряная звезда и воспоминания о Теньке – как она рысила впереди, помахивая хвостом, и время от времени останавливалась и оглядывалась: мол, вы там идете? В ее глазах читалось, что нужно просто следовать за ней – и все будет хорошо. Я думал о ней, представлял ее себе, и, несмотря на голод, холод и страх, мне на какое-то время становилось немножко лучше – но ненадолго.
Я почти задремал, как вдруг фура остановилась. Мы услышали шаги внутри кузова, потом – голоса за стенкой контейнера.
– Полиция, – прошептала мама. – Это полиция. Нас обнаружили. Господи, пожалуйста, только не это. Господи, пожалуйста, только не это…
Она обхватила меня обеими руками и прижала к себе, безостановочно целуя, словно в последний раз в жизни.
Красный паровозик
Аман
Дверь контейнера распахнулась. Дневной свет ослепил нас. Сначала мы даже не могли разглядеть, кто там.
Но это оказалась не полиция.
Это были наш переправщик и его подручные – те самые люди, которые нас здесь заперли. Они сказали, что мы ждем других людей, которые тоже поедут с нами, и, если хочется, пока что можно вылезти и размять ноги.
Мы находились, насколько я понял, в погрузочной зоне какого-то склада, фур вокруг было много, а людей не очень. Надо было сразу оттуда бежать, но один из бандитов не спускал с нас глаз, и мы так и не решились дать деру.
А через несколько минут это стало уже и невозможно.
Прибыли другие беженцы, и нас всех загнали обратно в тот же контейнер, дали еще одеял, немного фруктов и пару бутылок воды. Двери с грохотом захлопнулись, и переправщик рявкнул: что бы ни происходило, никаких криков, иначе нас всех поймают и бросят в тюрьму. Мы слышали, как наш контейнер заставляют другими грузами.
Помню, глаза у меня не сразу привыкли к темноте. Только потом я разглядел наших спутников.
Когда фура тронулась, мы некоторое время сидели молча и просто глядели друг на друга. Я насчитал двенадцать человек – по большей части это были иранцы, а еще семья из Пакистана: мать, отец и маленький мальчик. Из Афганистана, кроме нас, была еще пожилая пара из Кабула.
Разговорились мы благодаря Ахмеду, мальчику из Пакистана. Он первым подошел ко мне и показал свой игрушечный паровозик: я был там единственным ребенком, и он, наверное, сразу почувствовал, что мы друг друга поймем. Помню, паровозик был из ярко-красной пластмассы, и Ахмед им очень гордился.
Опустившись на колени, Ахмед продемонстрировал, как паровозик ездит по полу, и тут же похвалился, что его дедушка работает на железной дороге в Пакистане. По секрету я показал ему серебряную звезду, которую дал мне сержант Броуди. Ахмед с удовольствием ее рассмотрел. А потом засыпал меня вопросами – и о звезде, и обо всем прочем. Сказал, что хочет со мной дружить, потому что у нас похожие имена. Скоро мы уже вовсю болтали. В начале пути мы с Ахмедом много смеялись и играли, поднимая настроение взрослым. Но длилось это недолго. Иссяк наш смех, наверное, примерно тогда же, когда фрукты и вода.
Не знаю, куда фура нас везла, не знаю, сколько дней и ночей мы были заперты в контейнере. Нас не выпускали ни разу, даже в туалет – вообще никуда. А кричать мы не отваживались. Воды нам больше не приносили, еды тоже. По ночам мы мерзли, а по дневной жаре задыхались.
Когда я просыпался, мне хотелось одного – снова заснуть, чтобы забыть о происходящем, забыть о жажде и голоде, которые мучили меня каждую секунду. Просыпаться я ненавидел. Все разговоры сводились к одному: люди гадали, где мы – еще в Иране, или в Турции, а может, уже в Италии. Но все это мне ни о чем не говорило – я понятия не имел, что это всё за края такие.
Большинство наших спутников, в том числе и Ахмед с родителями, стремились в Англию, как мы, но несколько человек хотели в Германию или Швецию. Для некоторых это была уже не первая попытка – например, старички из Кабула, у которых в Англии жил сын, рассказали, что их уже дважды ловили и отправляли обратно. Но сдаваться они не собирались.
Под конец люди перестали делиться историями, все разговоры смолкли – кругом только стонали и плакали. А еще молились. Мы все молились. Мне казалось, что мы движемся по длинному темному тоннелю, в конце которого нет ни лучика света. И, что хуже всего, воздуха тоже нет. Люди задыхались и кашляли, Ахмеду стало плохо. Но он по-прежнему не выпускал из рук свой красный паровозик.
А запах! Этот запах я никогда не забуду.
Потом я, наверное, потерял сознание, потому что больше ничего не помню. Когда я очнулся – не знаю, сколько времени прошло, может, несколько дней, – фура как раз остановилась. Вокруг стоял крик и плач – наверное, это меня и разбудило. Вскочив на ноги, мама и другие наши спутники колотили в стенку контейнера, требуя нас выпустить.
Когда к нам наконец пришли, меня вытащили наружу еле живым.
Но мне повезло больше, чем маленькому Ахмеду.
Когда отец вынес его на свет, мы сразу увидели, что он мертв. Мама Ахмеда горестно взвыла. Словно крик боли вырвался из самой глубины ее души – крик, который, наверное, теперь всегда будет отдаваться у нее внутри. Ни разу я раньше не слышал такого чудовищного вопля и надеюсь больше никогда не услышать.
В тот же день мы похоронили Ахмеда, а игрушечный паровозик его мама отдала мне. Ведь я был Ахмеду как брат, сказала она.
Красный паровозик Ахмеда и сейчас лежит у меня дома, в Манчестере. Когда за нами пришла полиция, мне не разрешили взять его с собой. Я его забыл, хотел за ним вернуться, но мне не дали. Сказали, на это нет времени. Так он и остался у меня в комнате на подоконнике.
Ахмед иногда мне снится, и почти всегда это один и тот же сон. Я вижу его вместе с Тенькой и сержантом Броуди, они играют втроем под стенами замка. Кругом ночь, небо похоже на потолок, расписанный звездами, и Ахмед кидает Теньке мячик.
Удивительно: во сне люди, которые никогда друг друга не видели, могут встретиться в месте,