Потом она заговорила, но на родном языке, обращаясь к Аману. Когда она закончила, он перевел:
– Мама говорит, что решила прийти и сама вам сказать: мы не можем вернуться в Афганистан, там ее арестуют и замучают. Говорит, что Талибанª не побежден, что талибыª везде, всюду, и в полиции тоже. Ее убьют – так же, как убили отца. Она говорит, что мы уже шесть лет живем в Англии. Это наш дом. Говорит, что наш адвокат уже ничем не может нам помочь, даже апелляцию подавать больше нельзя. Она молит Бога, чтобы вы нам помогли. Она видела это во сне, но пришла просить вас об этом лично. Она умоляет вас сделать так, чтобы ее сон стал явью.
Я не знал, что сказать, понимал только, что должен сказать хоть что-то, должен как-то их обнадежить, но при этом не давать обещаний, которых не смогу сдержать.
– Скажи матери: я очень постараюсь вам помочь, сделаю все, что в моих силах, – проговорил я. – Но она должна понимать, и ты тоже должен понимать, Аман: я не юрист. Я не знаю в точности, что делать, как тут вообще можно помочь. Понимаю только одно: чтобы сделать хоть что-нибудь, мне нужно узнать всю вашу историю целиком – с того момента, как вы расстались с Тенькой и сели в автобус, до сегодняшнего дня. Как вы все-таки добрались до Англии? Как жили все это время, и как так вышло, что вы оказались здесь? Чем больше я буду знать, тем лучше. Мне нужно знать все.
Аман снова обратился к матери, переводя ей мои слова. Она тем временем поуспокоилась, взяла себя в руки. Потом он повернулся ко мне, набрал в грудь воздуха и снова заговорил – но неохотно, словно не желал вызывать в памяти то, что было дальше, словно боялся пережить эти моменты вновь.
«Бог милостив»
Аман
Хорошо, если вы считаете, что это поможет, я расскажу, как дело было дальше. Значит, автобус. Мы сели в автобус. Очень удобный, кстати, я в таком удобном автобусе никогда раньше не ездил. Я скучал по Теньке, еще как скучал, но все-таки настроение у меня было приподнятое. Может, я думал, что этот автобус повезет нас прямиком в Англию. Не забывайте, мне было всего восемь. Я толком и не знал, где она, эта Англия: далеко ли до нее добираться, сколько времени это займет.
Если бы знать заранее, какая долгая и страшная дорога нам предстоит, я бы, может, ни за что не сел в этот автобус. После него, как выяснилось впоследствии, никаких удобств и радостей нам еще долго не светило.
Когда мы добрались до иранской границы, мама стала сама не своя от беспокойства, я это видел. Сказала мне, что мы будем играть в игру. Если пограничники зайдут в автобус и начнут проверять документы, притворимся спящими. Так мы и сделали. Я слышал, как они прошли по автобусу, но рядом с нами останавливаться не стали. Я осмелился открыть глаза, только когда автобус тронулся снова. Пронесло.
– Вот видишь, Аман, – шепнула мне мама. – Бог милостив. Бог нам помогает.
Она сказала, что с военной базы позвонила человеку, к которому дядя Мир советовал обратиться в Тегеране – следующем крупном городе на нашем пути. Он нас встретит и обо всем позаботится. Мол, теперь нам не о чем беспокоиться. Наверное, бо́льшую часть пути я продрых, потому что мало что помню из этой поездки – только свое ощущение, что ей не будет конца.
Друг дяди Мира действительно нас ждал, как мама и обещала. Он повел нас по городу, велев ни с кем не говорить и никому не смотреть в глаза, в особенности полицейским. Сказал, что если нас поймают, то посадят в тюрьму или отправят обратно в Афганистан. Мы, конечно же, слушались его от и до. Он отвел нас сперва к одному человеку, которому мама дала денег, потом к другому, которого друг дяди Мира называл переправщиком, – ему мама тоже заплатила.
Симпатии все эти люди не вызывали. Доверия тоже. Они обращались с нами как с мусором. Я совершенно потерялся в этом чужом, враждебном мире, по которому нас больше не вела верная Тенька. Но у меня была серебряная звезда. Я тайком носил ее в кармане. Никогда не доставал – вдруг кто увидит. Я сжимал ее в руке, когда мне было страшно, а страшно мне было почти постоянно, и еще обязательно перед тем, как лечь спать. Это был мой талисман, мой амулет удачи.
Друг дяди Мира уверял нас: все будет в порядке, доедем до Англии в лучшем виде. И дорога, и пропитание – все нам обеспечат. Ни о чем не беспокойтесь, говорил он, вообще ни о чем не беспокойтесь.
Мы на него полагались. Мы ему верили. А что нам оставалось делать? Выбора-то у нас не было. Но оказалось, что дальше нас ждал сплошной кошмар. Нас заперли в подвале, заявив, что, пока все не устроится, на улицу выходить нельзя. Там мы провели много дней. Нам приносили еду и воду, но наружу не выпускали, только в туалет. Мама говорила, что ощущает себя так, словно вновь очутилась в тюремной камере в Афганистане.
Однажды ночью за нами пришли, вывели в темный переулок и затолкали в кузов пикапа. Помню, я смотрел наружу и видел яркие огни города. Когда мы остановились на светофоре, я сказал маме: давай вылезем и убежим, лучше сами, чем вот так. Но тут пикап тронулся, и шанс сбежать мы упустили.
Другого нам так и не представилось.
Где-то на окраине города пикап остановился. Там нас уже ждали. Велели вылезти и забраться в кузов огромной фуры. На первый взгляд показалось, что кузов пустой, но выяснилось, что нет. В глубине обнаружился большой металлический контейнер, дверцы были распахнуты настежь. Нас втолкнули в него, швырнули пару одеял, сказали сидеть тихо и ушли. Внутри была непроглядная темень и холодина. Мы съежились в уголке, мама как заведенная твердила, что все будет в порядке, что дядя Мир знает, что делает, что это хорошие люди и они о нас позаботятся, что все для нас, даст бог, сложится удачно.
Несколько часов спустя мы услышали снаружи голоса,