Я знал ответ. И она знала. Но, по-моему, мы дружно надеялись, что ошибаемся. Я чувствовал, что она теперь принадлежит больше им, чем нам. Армейская собака. Собака сержанта Броуди. Полли, а не Тенька. Она по-прежнему спала с нами, в нашей комнате, и днем часто лежала рядом, пристроив голову мне на ноги. Я продолжал надеяться, что она уйдет с нами, но в глубине души понимал, что этого не будет, что она останется на базе с военными, что ее место – рядом с сержантом Броуди.
Она это тоже понимала и грустила так же, как я. Мама тоже приуныла. Потом она часто признавалась: мол, никогда бы не подумала, что собака может так запасть в душу.
Наверное, военные тоже видели, как я тоскую. И какими бы уставшими они ни возвращались на базу после патрулирования – с винтовками, в касках, – для меня у них всегда была припасена улыбка. Все уже знали, почему мы ушли из родных мест, от чего бежим, знали, как обошлась с мамой полиция и как умерла бабушка.
Сержант Броуди зашел к нам вечером накануне нашего отъезда. При нем был переводчик, который сказал, что военные собрали нам немного денег на дорогу, «пустили шапку по кругу», как он выразился. По печальному выражению лица сержанта я сразу понял, о чем сейчас пойдет речь. Он говорил через переводчика и почти не поднимал глаз.
– Насчет Полли… Мне очень жаль, Аман, но ей придется остаться здесь. Она служебная собака. Может, вы с ней еще увидитесь, в Англии, я имею в виду. Как тебе идея?
Он просто пытался смягчить удар – я это прекрасно понимал. Кто знал, доберемся ли мы вообще до Англии, если рядом не будет нашей хвостатой проводницы?
Когда он ушел, я долго плакал. Все не мог успокоиться. Мама сказала: оно и к лучшему, даст бог, сами справимся. И уж на этот раз, заявила она, мы будем беречь деньги как зеницу ока. Так что в последнюю ночь на базе я почти не спал – выдалбливал каблуки нашей обуви. Лучшего места, чтобы спрятать деньги, мы не придумали. Тенька лежала рядом на кровати и не сводила с меня глаз. Она тоже знала, что через несколько часов нам придется расстаться.
Мне даже смотреть на нее было больно.
На следующее утро военные собрались нас проводить, и Тенька тоже пришла. Сержант Броуди скомандовал троекратное ура, а потом выступил вперед, чтобы попрощаться. Он вложил мне что-то в руку. При нем, как всегда, был переводчик.
– Это наш полковой знак, Аман, – пояснил он. – Сержант говорит, что ты его заслужил. Он выражает надежду, что вы благополучно доберетесь до Англии. И тогда, если вам понадобится помощь, смело обращайтесь к сержанту. Он всегда к вашим услугам. И если захочешь увидеть Полли, не стесняйся. С сержантом всегда можно связаться через полк. Он от души благодарит тебя за то, что ты привел Полли обратно и спас жизни наших солдат. Он никогда не забудет, что ты сделал для нас, для наших товарищей, для всего полка.
Я присел на корточки, чтобы попрощаться с Тенькой, погладил ее по голове и потрепал за ушами. Но ни слова не произнес. Я знал, что если заговорю, то заплачу, а я не хотел плакать перед военными.
Когда машина тронулась, мне больше всего хотелось, чтобы Тенька сейчас запрыгнула в нее и уехала с нами. Но я знал: она этого не сделает. Это невозможно.
В тот день я видел ее в последний раз.
Нас довезли до ближайшего города и посадили на автобус. Я все еще сжимал в руке подаренный полковой знак. И только в автобусе рассмотрел его. Он был серебристый, как звезда, а в середине изображены стены замка. И какая-то надпись внизу, которую я тогда еще не мог прочитать.
(Королевский английский полк, вот что там было написано. Я до сих пор храню этот знак. Всюду вожу его с собой.)
Мы снова пустились в путь. Нас ждала Англия, ждал дядя Мир, ждал Манчестер. Помню, как я сидел в автобусе и изо всех сил старался думать о Дэвиде Бекхэме, чтобы не скучать по Теньке. Но ничего не выходило. Я посмотрел на полковую звезду и сжал ее в ладони. И только тут мне стало немного легче. С тех пор серебряная звезда всегда мне помогала.
«Вся история целиком. Мне нужна вся история целиком»
Дедушка
Все то время, что Аман рассказывал мне свою историю, он почти не поднимал глаз. Складывалось впечатление, что он заново проживает свои воспоминания и не хочет ни на что отвлекаться. Его речь шелестела тихо, еле слышно, словно он говорил сам с собой. Иногда мне приходилось подаваться вперед, чтобы расслышать, что он шепчет. Но голос у него ни разу не дрогнул – до самого финала, когда ему пришлось расстаться с Тенькой. Тут в его голосе зазвенели слезы.
Когда он внезапно вскочил и бросился вон, я сразу понял: он не хочет расплакаться передо мной. Я допускал, что он может и не вернуться, потому что гордость не позволит ему предстать передо мной в таком виде. Но все же решил подождать: у меня теплилась слабая надежда, что он ушел не насовсем. В конце концов, один раз он уже возвращался, так ведь?
Сидя в одиночестве за столом, я жалел только об одном – что рядом сейчас нет Мэтта. Будь тут Мэтт, Аман не рванул бы вот таким манером прочь. Они друзья, лучшие друзья. Мэтт нашел бы правильные слова.
Именно в этот момент, под свежим впечатлением от рассказанной Аманом истории, я в первый раз всерьез задумался о том, можно ли как-то помочь Аману и его матери – помочь чем-то большим, чем просто посещением.
Чем дольше я сидел и думал о нищете, в которой они жили на родине, о страданиях, которые выпали на долю Амана и его родных, об их смелом решении выбраться из Афганистана и попасть в Англию, тем ненавистнее мне становилась сама мысль о том, что они заперты здесь, как преступники. На моих глазах творилась ужасающая несправедливость. История Амана заставила меня вспомнить, что я вообще-то журналист. Мне захотелось узнать о нем больше.
Да что там больше – всё!
Через несколько минут Аман таки вернулся, но не один, а с матерью. К такому повороту я готов не был. Сколько всего я еще хотел у него спросить! Надеялся, что он