Но радоваться было рано.
«Теперь это наш дом»
Аман
Это было почти шесть лет назад. И шесть лет все было хорошо. Дядя Мир, как и обещал, нас поддерживал. Не знаю, что бы мы без него делали.
Сейчас он в больнице на операции, поэтому не может нас навещать. Он обещает приехать, когда его выпишут, – если, конечно, он нас тут еще застанет. Каждый день звонит. Мы живем в маленькой квартирке прямо над дядей Миром и тетей Миной, по соседству располагается офис его таксомоторной фирмы. Иногда я там на подхвате, сижу на телефоне на пару с тетей Миной. Это прикольно. Мне нравится.
И страна эта мне тоже нравится. Ну то есть нравилась, пока нас не запихали сюда. С тех пор прошло четыре недели и шесть дней. Дома, в Манчестере, у нас в общем-то все есть: и еда, и водопровод, и даже горячая вода. Согласитесь, есть разница с пещерой в Бамиане. Раз в неделю дядя Мир водит меня в мечеть, и примерно раз в месяц мы ходим на «Манчестер Юнайтед». Чаще не получается – все-таки дорого.
Дядя Мир относится ко мне как к сыну. Мы играем в «Монополию», в скрэбл, в шахматы – да во что мы только не играем! Он любит настольные игры. В «Монополию» я всегда его обыгрываю, как вас. Зато он всегда побеждает в скрэбл. Но когда-нибудь я и тут его обойду. И да, я таки увидел вживую Дэвида Бекхэма! Руку не пожал, но почти. Зато автограф получил.
Не то чтобы все было гладко, нет, особенно в первое время. В младших классах были дети, которые меня донимали. Я ведь не говорил по-английски, совсем никак. Приходилось трудновато, но язык я скоро освоил. Потом был этот наглый мальчишка – Дэн Смарт его звали, – он не давал мне проходу на площадке. Толкался, шипел: убирайся туда, откуда приехал. Но Мэтт с ним быстро разобрался, вправил ему мозги, сказал, что он подонок и кретин, – и еще много чего сказал, все я лучше повторять не стану. В итоге Дэн от меня отстал. А мы с Мэттом с тех пор лучшие друзья. Так что в школе все отлично, больше никаких проблем.
Маме труднее. Она тоскует по Бамиану гораздо сильнее, чем я. Наверное, больше всего она скучает по друзьям. До сих пор горько плачет, когда вспоминает бабушку и отца и все, что нам пришлось пережить. Помогает подруге, которая держит благотворительный магазин на нашей улице, чинит для нее вещи на швейной машинке. Шьет она замечательно. А еще мама преподает дари, дает уроки местным детям – но не за деньги. Если ты беженец, работать за деньги тебе нельзя. До сих пор у нее иногда бывают приступы паники, и врач даже выписал ей таблетки. Но от них клонит в сон, поэтому мама не очень-то их принимает. Она следит, чтобы я хорошо учился в школе, потому что хочет, чтобы в будущем я нашел хорошую работу и никогда не был бедным.
Сейчас я учусь в академии «Бельмонт». В общем-то мне все там нравится, кроме домоводства. В следующем году у меня экзамены, а уже в этом году я буду сдавать математику, на год раньше, потому что математика дается мне легко. Мистер Белл – это наш учитель математики – говорит, что если я буду прилежно заниматься, то поступлю в университет. Ну то есть все это у меня в планах было. Мама тоже хочет, чтобы я поступал в университет, – тогда я смогу стать инженером, как хочу. Я мечтаю строить мосты. Мосты – это моя страсть. Английский мне труднее дается. Говорю я нормально, но пишу не очень грамотно.
Зато в футбол я играю отлично, скажу я вам! Я же показывал вам фотографию, помните, ну, которую мне товарищи по команде прислали? Мы в том году выиграли турнир школьных команд, и в позапрошлом тоже. Мы круче всех! И это не пустые слова. Мы правда круче всех!
Одно только все это время не давало нам покоя: разрешат ли нам остаться, одобрят ли убежище? Этот вопрос мрачной тенью нависал над нами. Я к ней как-то привык, а вот мама переживала. Дядя Мир заверял ее, что все будет хорошо, что, по словам юриста, мы всё сделали как надо, что шансы на получение убежища очень высокие и нужно просто жить и ни о чем не беспокоиться.
Но проще сказать, чем сделать. Шесть лет наше прошение ходило по инстанциям – ни ответа, ни привета.
И вдруг однажды приходит письмо, где говорится, что мы должны вернуться в Афганистан, – вот просто так, катитесь, и все. Мы пытаемся оспорить это решение. Рассказываем, каково приходилось в Афганистане нам и нашим родным, как над нами издевалась полиция, объясняем, что там всюду талибыª, что они убили отца за сотрудничество с американцами и бабушка тоже погибла из-за них. Опять говорим, что маму в полиции пытали.
Все это мы уже рассказывали, и не раз, но что толку. У них на всё есть ответ. В Афганистане теперь все иначе, говорят они нам. Там совершенно безопасно, уверяют они, и в полиции теперь другие люди. Но у нас же остались там друзья, и они все в один голос твердят, что талибыª по-прежнему в силе, а полицейские творят всё такой же беспредел. Там идет война – как можно этого не понимать?
Но нас никто не слушает. Все аргументы хороши, лишь бы от нас избавиться – по крайней мере, создается такое впечатление. Мы доказываем, что действительно нуждаемся в убежище, что Англия успела стать нам домом. Здесь уже все родное. Но они и знать ничего не хотят и, как я уже сказал, даже не разрешают подать апелляцию.
Мама ужасно из-за всего этого переживала. Временами ни спать, ни есть не могла, и было ясно, что рано или поздно у нее опять случится паническая атака. А я просто старался об этом не думать – выбросить всё из головы, выполнять свои повседневные обязанности, играть в футбол и, по совету дяди Мира, жить как жил.
Но мама так не могла. Я не очень-то прислушивался к ее бесконечным сетованиям. А ведь она еще несколько месяцев назад мне сказала: рано или поздно за нами придут. Я всегда думал: это будет когда-нибудь потом, а может, про нас и вовсе забудут, может, ничего и не случится. По правде говоря, мне просто не хотелось в это верить.
Но однажды утром – я еще спал – меня разбудил громкий