Заключенные
Аман
Сначала я подумал, что это дядя Мир. Буквально за пару дней до того у нас в квартире лопнула труба, и вода потекла к ним вниз. Вот я и решил: может, опять мы их заливаем. Я вылез из кровати и пошел открывать.
Но оказалось, что стучат не в нашу дверь – и вовсе не дядя Мир. Стук шел снизу, с крыльца.
Я спустился на первый этаж и открыл. На пороге стояли люди в форме: наверное, там были и полицейские, и офицеры иммиграционной службы, не знаю, но народу было много, человек десять или двенадцать.
Отпихнув меня, они потопали по лестнице. Один из них схватил меня за руку и потащил наверх. Мама сидела на кровати. Я увидел, что она силится сделать вдох и не может, что в любую минуту может начаться паническая атака. Женщина-полицейская велела ей одеться, но она не шелохнулась.
Я спросил, в чем дело, но мне попросту велели заткнуться. И стали кричать на маму: мол, у нас пять минут на сборы, мы нелегалы, нас отвезут в центр временного содержания, а потом отправят назад в Афганистан. Тут у меня злость взяла верх над страхом. И я тоже заорал. Мол, мы живем здесь шесть лет, это наш дом. А они пусть выметаются.
Тут они совсем озверели. Один из них вытолкал меня из маминой комнаты, уволок в мою и приказал одеваться.
Нас ни на миг больше не оставляли одних.
Даже одевались мы у них на глазах: мама потом сказала, что в ее комнате постоянно находилось по меньшей мере три человека, и один из них – мужчина. Нам почти ничего не разрешили с собой взять – один маленький рюкзак, да еще мой школьный, вот и все. Почти все наши вещи остались дома: и мой мобильный, и программки с футбольных матчей, и мои книжки, и автограф Дэвида Бекхэма, и красный паровозик Ахмеда, и моя золотая рыбка.
Серебряная звезда лежала у меня в кармане джинсов – хотя бы она осталась со мной. Постоянно понукая, нас погнали на первый этаж, вывели на улицу. Там уже собралась толпа людей в халатах, и все они глазели на нас – и дядя Мир, и Мэтт, и Флэт Стэнли. Мэтт окликнул меня, спросил, в чем дело, и я ответил, что нас отправляют обратно в Афганистан.
Полицейский все время держал меня за локоть, толкал и тащил. Мне было очень стыдно, хотя чего тут стыдиться. Мама все-таки успела покрыться как надо, но им было плевать. Строит из себя невесть что, проворчала женщина-полицейская.
Нас затолкали в полицейский фургон с решетками на окнах, заперли в разных отделениях и куда-то повезли. Мне было слышно, как мама рыдает. Им тоже наверняка было слышно, но для них это просто работа. Они слушали радио и смеялись.
Я все время говорил с мамой, пытался ее успокоить, но ясно было, что ей только хуже и хуже становится. Я забарабанил в дверь, стал звать полицейских, сидевших впереди, и в конце концов они остановились. Заглянули к маме, и та же самая женщина-полицейская опять сказала: устроили тут театр. И велела мне сидеть тихо, не то будет хуже. Но я не стал сидеть тихо. Я потребовал, чтобы меня пустили к маме, и не отставал от них, пока не добился своего. Только тогда мама немного успокоилась, но все равно приехала сюда в плохом состоянии.
Они хотели поместить нас с мамой отдельно. Мол, я уже большой, мне с ней нельзя. Я сказал, что останусь с ней, и буду о ней заботиться, и пусть что хотят делают, но я был рядом с ней всю жизнь и никто нас не разлучит. Мы пригрозили, что объявим голодовку, если нас разделят. Такую бучу подняли, такой шум, что в конце концов нам разрешили остаться вместе. И мы поняли, что сдаваться нельзя – ни в коем случае.
Оказавшись здесь, я поначалу глазам своим не поверил. Ведь снаружи все выглядит прилично, почти что санаторий, немножко школу мою напоминает. А внутри – сплошные замки и охрана. Все это фальшивка, одна видимость благополучия: искусственные цветы на столах, красивые картинки на стенах, детская комната, игровые зоны, телевизор. Но на самом деле это тюрьма. Тюрьма как она есть. Вот в это-то я и не мог поверить. Что нас бросили в тюрьму. Что мы теперь заключенные. Ведь ни я, ни мама – да никто здесь не сделал ничего плохого. Любой имеет права просить убежища, искать более безопасное место для жизни, правда же? Вот и вся наша вина.
Первые несколько дней мама проплакала. Дядя Мир навещал нас, говорил, что наймет адвоката и сделает все возможное, чтобы вытащить нас отсюда и вернуть домой. Но мама все равно плакала. А когда мы узнали, что дядя Мир попал в больницу с сердечным приступом – по-моему, вся эта ситуация его доконала, – ей совсем поплохело. Пришел врач, сделал укол, после чего плакать она перестала – просто лежала и смотрела в потолок, словно внутри у нее вообще никаких эмоций не осталось.
Ей тяжелее, чем мне. Ее мучают воспоминания – о тюрьме, в которой ее держали еще в Афганистане. Я знаю только, что эти воспоминания ужасные, подробностями она до сих пор не делится. Только твердит, что ни за что в жизни не вернется в Афганистан, лучше убьет себя. И я знаю, что это не пустые слова.
Ну вот почти что и все, вся история целиком… ой, да, еще вот что. С неделю назад это было. Утром к нам в комнату пришли и сообщили, что отвезут нас в аэропорт и посадят на самолет в Афганистан. Мы спросили, когда все это будет, и нам сказали – прямо сейчас, давайте собирайтесь.
Мы сказали, что никуда не поедем.
Мама стала отбиваться, я тоже. Им пришлось скрутить нас, заковать в наручники. Всю дорогу в аэропорт мы колотили в стену фургона, кричали, вопили. Нас подвезли прямо к самолету и попытались заставить подняться по трапу. Мы уперлись. Как-то волоком нас затащили в самолет. Но даже в салоне самолета мама продолжала сопротивляться. Я к тому времени почти сдался, а мама нет. Только поэтому мы до сих пор здесь – потому что мама не сдалась.
В конце концов подошел пилот и сказал, что с нами на борту не полетит, что мы представляем опасность для других пассажиров, пугаем их. Нас сняли с рейса и привезли обратно сюда. Здесь нам были, мягко говоря, не рады.