Он был хорошим отцом. И человеком тоже хорошим.
Но талибыª всё разрушили: срубили сады, пожгли посевы, забрали отца. Больше я никогда не слышал его смеха. Остался от него только старенький ослик. Иногда я говорил с ним вместо отца. Ослик как-то приуныл. Мне казалось, что ослик скучает по отцу так же, как и я.
Мы остались в пещере втроем: я, мама и бабушка. После того как отца забрали, бабушка целыми днями лежала на матрасе в углу, а мама сидела рядом с ней, глядя в пустоту, и едва разговаривала. Рис и хлеб, чтобы мы могли прокормиться, теперь добывал я. Попрошайничал. Воровал. Выбора у меня не было. Я носил воду из ручья – сначала долгий спуск, потом долгий подъем – и старался натащить достаточно хвороста, чтобы очаг не затухал.
Зимой мы как-то перебивались: не умерли от голода и не замерзли насмерть. Но у бабушки стали отказывать ноги. Она почти не могла встать без нашей помощи.
То, что произошло с мамой, – целиком и полностью моя вина. Мы с ней были в городе, на базаре, и я украл яблоко – одно-единственное яблоко, всего-навсего, своих-то у нас не осталось. Крал я ловко. И никогда не попадался. Но в этот раз мне не хватило бдительности. И меня поймали.
«Вонючая псина! Вонючая завозная псина!»
Аман
Какой поднялся крик! «Грязный ворюга! Вшивый попрошайка! Держи его! Хватай!» Я бросился наутек. Но улизнуть не смог – меня сцапал какой-то человек. Вцепился и давай лупить!
Мама кинулась на выручку, попыталась за меня заступиться, но собралась толпа, а там и полиция подтянулась. Мама заявила, что яблоко украла она, а не я. Маму вместо меня арестовали и забрали в тюрьму. Там ее били. У нее на спине остались шрамы. Она пробыла там почти неделю.
Ее пытали.
Вернувшись домой, она просто лежала на матрасе рядом с бабушкой, и они плакали дни напролет. От меня она отворачивалась, не хотела со мной говорить. Я не знал, услышу ли от нее когда-нибудь еще хоть слово.
Вскоре после этого к нашей пещере впервые пришла собака – точно такая же, как на фотографии, которую вы мне показали.
Но в тот вечер, когда я увидел ее в первый раз, она была тощая, грязная, вся в язвах. Я скрючился над очагом, пытаясь согреться, а когда поднял голову, заметил ее – она сидела и смотрела на меня. Я никогда такую собаку раньше не видел – сама маленькая, лапы короткие, уши висят, глаза как орех.
Я гаркнул на нее, мол, пшла прочь. Поймите, ведь в Афганистане не держат собак дома. Собаки живут на улице вместе с другими животными. Конечно, в Англии я уже давно и знаю, что здесь все иначе. Некоторые люди собак любят больше, чем детей. Честно говоря, если б я был собакой, меня бы вряд ли вот так здесь заперли.
В общем, я швырнул в собаку камень, чтобы шугануть ее. Но она не сдвинулась с места, даже не шелохнулась. Так и осталась сидеть где сидела.
Тут я заметил, что она вся дрожит. Под кожей торчали тазовые кости – так она отощала. Вся в болячках, и видно, что голодная. Вместо того, чтобы бросить в нее еще один камень, я бросил ей ломоть черствого хлеба. Она мигом схватила его, прожевала, проглотила – и облизнулась, явно ожидая добавки.
Я кинул ей еще ломоть. А потом – я даже не успел ничего сообразить – она направилась прямиком в пещеру и улеглась рядом со мной, поближе к огню, эдак по-хозяйски, будто у себя у дома. На лапе у нее я заметил рану: похоже, подралась с другими собаками или что-то в этом роде. Лапа, видимо, болела – она все время ее нализывала.
Мама и бабушка крепко спали. Я знал, что они прогонят собаку, как только ее обнаружат. Но мне ее компания пришлась по душе. Мне хотелось, чтобы она осталась. Глаза у нее были добрые, ласковые. Я знал – она меня не укусит. Так что лег и заснул рядом с ней.
На следующее утро, когда я спозаранку отправился за водой, она пошла со мной к ручью. Всю дорогу она сильно хромала. Она дала мне опустить лапу в ручей и промыть рану. Потом я сказал ей: уходи – и захлопал в ладоши, пытаясь прогнать ее. Я понимал, что любой встречный тоже забросает ее камнями – как и я поначалу, – и мне этого не хотелось. Но она пошла со мной обратно в гору. Конечно, по дороге мы наткнулись на детей, которые толпой погнались за ней. Они швыряли в нее камни и кричали: «Вонючая псина! Вонючая завозная псина!»
Я изо всех сил старался остановить их, но они меня не слушали. Я их не виню. В конце концов, выглядела она действительно необычно, не походила на собак, к которым мы привыкли. Она поскакала прочь и скрылась из виду. И я решил, что больше никогда ее не увижу.
Но вечером она вновь объявилась у входа в пещеру. Я обнаружил, что она любит рубец, даже напрочь протухший. Вы знаете, что такое рубец? Это такая разновидность потрохов, часть коровьего желудка – единственное мясо, которое мы могли себе позволить в Бамиане. У нас как раз оставалось несколько протухших кусков, и я отдал их собаке.
Но когда она заползла внутрь и попыталась снова пристроиться у огня, мама с бабушкой проснулись и увидели, что происходит. Они круто рассердились на меня: мол, собаки – нечистые животные, нельзя пускать их в жилище. Я подобрал ее и вынес из пещеры. Она села у порога и наблюдала за нами, пока мама с бабушкой не заснули снова. Уж не знаю как, но она, похоже, сообразила, что теперь путь свободен, и, стоило мне лечь, тут же оказалась рядом.
«Приезжайте в Англию»
Аман
Так продолжалось не одну неделю.
Собака мигом смекнула, что в пещеру можно заходить, только когда я дома один или когда мама с бабушкой крепко спят. И знала, когда лучше держаться на расстоянии. Я просыпался утром, а она уже сидела на пороге. Мы вместе отправлялись к ручью. Там она долго, со смаком пила и ждала, пока я промою рану на ее лапе. Потом я брал ослика и шел собирать хворост для очага, и, если на дороге нам никто не попадался, она трусила рядом.
Но бывало, особенно когда поблизости все время крутились мои друзья, что я целый день ее почти