Мама растирала девочке спину, чтобы та уснула, но это не помогало. В конце концов они повернулись лицом друг к другу, девочка взяла темные волосы матери и стала наматывать их на свои маленькие запястья. Из оштукатуренной стены торчали гвоздики, на которых мать хранила любимые безделушки: бисерные ожерелья, жесткие металлические браслеты, шарф с бегущими по нему пони, черно-белую шляпу от солнца.
Только в темноте мама могла что-то спросить у дочери.
Днем девочка лишь говорила что-то вроде «Не ходи туда, там авария» или «Мама, включи телевизор, тот актер, которого ты любишь, умер».
Мама сначала отнекивалась. Она качала головой и усмехалась воображению девочки. Что за выдумщица! Она могла спросить: «Откуда ты это знаешь, милая?» Или сказать: «Нехорошо так говорить о людях».
В океане морские уточки налипают на все подряд. На китов, на скалы, кораллы – на что угодно. Они даже к кораблям цепляются. Если их достаточно много, то они могут повлиять на управление судном. Увешанные уточками суда потребляют больше топлива и движутся медленнее, чем чистые. Эти моллюски тянут суда ко дну.
И совсем как уточек, случайных «догадок» девочки со временем стало так много, что уже нельзя было не обращать на них внимание. Мать начала верить ей и просто кивать. Каждый месяц она покупала новый почтовый замок и прикрывала его рукой, когда придумывала новый код.
Потому что маленькая девочка – Десембер, конечно, – всегда оказывалась права.
С самого рождения Десембер спала беспокойно и не более нескольких часов подряд. Она просыпалась с криком, потому что в голове у нее проносились «плохие мысли».
Через год в высокой траве в Миссури будет лежать мертвая белокурая девочка ее возраста. Через два месяца чей-то отец, трезвый уже четырнадцать лет, будет сидеть, низко склонив голову над открытой бутылкой, и с кончика его носа упадет соленая слеза.
Десембер исполнилось четыре, пять, шесть, семь лет. Она пыталась прекратить это. У нее не получалось. Но она пыталась.
В темноте мама обводила скулы и лоб дочери. Она рассказывала ей о стаях птиц, рассекающих небеса, о том, как кружились водовороты тканей во время карнавала на улицах Нового Орлеана, о ярко-зеленом, словно спинка сверчка, чили в Лас-Крусесе. Зимними ночами они натягивали одеяло до плеч, и ледяной воздух скользил по их горячим щекам.
– Почему ты такая, Десембер?
Я не знаю, мама. Это часть меня.
– Хорошо. Давай поиграем. Что произойдет завтра?
В мире?
– Да, в целом мире. Или только в нашем мирке.
Эм… Та женщина-политик, которую ты смотришь, будет вести собственную новостную программу. В нашем мире? Эван встретит нового парня. Мы познакомимся с ним на Рождество.
– Ну об этом я и сама догадывалась.
Ага.
– Что насчет… скажи мне, почему ты не можешь изменить нашу жизнь?
Как?
– Ну, например, почему ты не можешь сказать мне выигрышные числа на лотерейных билетах?
Могу.
– Тогда почему бы тебе не сказать? Разве ты не хочешь уехать из этого района?
Нет. Мне здесь нравится. Я не хочу переезжать.
– Справедливо. Но почему?..
Потому что просто не хочу, мама. Я не могу изменить то, что происходит. Я могла бы сказать тебе выигрышные числа, но не скажу. Потому что это не наша жизнь. Это не то, что должно с нами произойти.
– Но ты ведь можешь сделать так, чтобы это случилось с нами.
Не совсем. Я знаю, что не должна называть никому эти числа. Если я изменю правильный ход событий и назову эти числа, то они могут измениться. Или, что еще хуже, изменится все.
– Но даже если тебе кажется…
Мне ничего не кажется. Я знаю, и все.
– Хорошо. Но что, если ты назовешь мне эти числа, а я с ними ничего делать не буду?
Я не знаю. Но тогда кто-то может сделать что-то, чтобы они изменились, и ты останешься без денег. Или случится что-нибудь плохое. Ты выиграешь, а тебя ограбят, или что-то еще поменяется. Но этого произойти не должно, так что без разницы.
Девочка теснее прижалась к матери. Через некоторое время мамин голос стал тише, глуше, но увереннее, и тяжелая рука легла на плечо Десембер.
– А ты знаешь, что будет, когда мы умрем?
Дверь.
– …Дверь?
Оно спрятано за запертой дверью, мама. И дверь тяжелая. Я знаю, что за ней что-то есть, но не думаю, что смогу туда войти.
– А ты пробовала?
Девочка задумалась. Она научилась сама захлопывать дверь. Ей пришлось. Иначе чужие чувства мучили ее, уничтожали душу. И она тряслась в постели, не в силах ни есть, ни пить, ни думать. Боль потерявшей ребенка матери, которая заперлась в подсобке и рыдала на девятом этаже детской больницы в Ирландии. Безудержная радость мальчишки в Южной Африке, научившегося кататься на велосипеде. Разные ситуации, снова и снова, радость и боль, радость и боль…
Девочке приходилось закрывать дверь, отделяя то, что она знала, от того, что чувствовала. Пусть иногда это вынуждало ее игнорировать определенную информацию или запрещать себе думать о чем-то. Просто запрещать.
Дверь.
В спальне на некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая только гудением кондиционера. Он раздувал волосы Десембер, и они щекотали ей щеку.
– …Милая?
Да, мама?
– Расскажи мне что-нибудь, что, по-твоему, я должна знать.
И Десембер рассказала матери… что-то.
Что бы она ни рассказала ей, жизнь изменилась. Дар Десембер создал слепое пятно, где ее память будто замерла. Она помутнела, посерела, покрылась трещинами, разбилась на пиксели.
Через два дня после Рождества Десембер проснулась с незнакомым чувством: что-то в ткани мироздания изменилось. Мама исчезла. Не ушла, как обычно уходила, – со звонками и письмами. Нет, она ушла насовсем.
Выйдя из спальни, девочка увидела дядю, сидящего за обшарпанным деревянным столом, его руки сжимали кружку с дымящимся кофе. Он посмотрел на нее – ни тени тревоги.
– Хочешь поговорить?
Она потянулась к шкафу и достала коробку печенья с корицей, которую Эван привез с собой и уже успел убрать. В ней всколыхнулось благодарность. Дядя помнил, что она любит корицу. Слева в холодильнике даже стояло свежее молоко.
– Не-а.
Глава четырнадцатая
Ник
Я опустил кисточку в банку с краской, затем вытер излишки о край и осторожно провел щетинками вдоль деревянного настила, который отец сколотил на прошлых выходных. Было что-то странно успокаивающее в том, как ворсинки и волокна дерева исчезали под глубоким темно-серым цветом, в тон сайдингу на домах жилого комплекса. Полосы краски накладывались друг на друга, соединяясь в прямоугольники, затем – в квадраты, пока не покрыли каждую доску. Я отступил, чтобы полюбоваться проделанной работой.
Наш двор располагался в конце первой линии кондоминиума, так что входную дверь в нашем доме сделали сбоку. И стоило шагнуть за порог, мне сразу же открывался вид на семь веранд, каждая из которых хранила отпечатки повседневной жизни наших соседей. Где-то стояли грили и были разбиты маленькие садики, на двух виднелись сушилки со свежевыстиранной одеждой, на одной – пепельница и корзина для мусора. В любой день поутру мы могли слышать, как ссорится пара с ребенком через две двери от нас, топ-40 любимых песен миссис О’Мэлли и даже отдаленный плеск воды в бассейне.
Воздух был неподвижен и тяжел от испарений краски. Рядом со мной Софи прервала чересчур драматичное исполнение We Are the Champions и вытерла рукой пот со лба. От этого зрелища мне стало еще жарче. Было около тридцати градусов – день для покраски не самый подходящий,