Даже от рассуждений о поисках матери у меня пересыхало во рту и распирало основание черепа. Я чувствовала, что теряю контроль над ситуацией. Ее отсутствие оставило на всем моем теле гноящиеся язвы. Я напоминала себе домашний цветок, который даже в зимнюю стужу тянется к окну. На мгновение я закрыла глаза и зачем-то представила в красках звук, который издает кокос, когда падает на песок и раскалывается: стук, движение земли, освобождающей для него место, треск, всплеск молока.
– Я хочу наконец поставить точку.
– Понятно. Поможешь мне в поисках?
– Нет. Даже думать о ней для меня чересчур.
Ник взглянул на Мэва.
– Ну ладно.
Он уронил кусочек мороженого на злополучную оранжевую футболку, и вид ее распахнул двери в мое сердце. Туда, крича, ворвался страх, разрушив последние преграды.
– Ох. За что?
Сражаться, бежать или застыть на месте.
Волны боли в преддверии потери Ника
(его смерть, его смерть, его смерть, день, когда он умрет)
прокатились по мне. Я натянула маску безразличия. Слюна испарилась, язык высох и отяжелел.
А потом у меня в голове больше не осталось мыслей, потому что их было слишком больно думать. Чтобы выиграть время, я опустила пустой шопер к ногам – в тот самый момент, когда локоть Мэверика врезался в его малиново-лаймовый коктейль и… Ох.
Раз уж я решила держаться подальше от мусорного бака, значит, все произойдет здесь.
Предвкушение боли – забавная штука. Всю свою жизнь я с завидным успехом угадывала, что за «большая боль» меня ожидает. Сломанное запястье на детской площадке «Макдоналдса», падение с велосипеда – я тогда поехала в магазин за гранитой [10], неудачное сальто, момент, когда я сбежала из бассейна после спасения мистера Фрэнсиса и подвернула лодыжку (хотя это было не так больно, как я думала). И вот теперь, перед тем как все произошло, я вздрогнула – и подумала: заметил ли кто-то из парней, как я инстинктивно отшатнулась?
Шипучий напиток пролился, забрызгав футболку Ника.
(Пожалуйста, пожалуйста, пусть на ней останется пятно.)
Я инстинктивно отпрянула от растекающейся жидкости. Каждая часть меня двигалась в сторону, но рука оставалась на месте, будто привязанная. Случайный гвоздь, торчащий из нижней части стола, впился в основание моего ни в чем не повинного бицепса. Под действием скорости моего тела гвоздь продрал себе путь вниз и зацепился за изгиб локтя, остановившись где-то в середине предплечья.
Похожие ощущения испытываешь, когда понимаешь, что вода, которую ты включил, слишком горячая, – ты головой понимаешь это прежде, чем нервы доставят информацию в мозг. Я знала, что́ сейчас произойдет. Но не была готова к тому, что мозг раскалится добела, кровь прильет к коже, и я почувствую такую боль.
Я втянула воздух сквозь зубы. На лицах Ника и Мэверика отразился ужас при виде огромной зияющей раны, крови на коже, на моей одежде, на столе для пикника, на скомканных салфетках. Я сглотнула подкатившую тошноту и зажала рану другой рукой, пытаясь остановить кровь, соединив лоскуты кожи.
– В больницу, – с трудом выдавила я.
Мэверик тут же вскочил:
– Я подгоню машину.
Ник стянул через голову заляпанную футболку и почти бегом обогнул скамейку. Он обмотал мою руку тканью, и кровь тут же пропитала ее насквозь.
Не знаю как, но маленькая часть меня нашла в себе силы ощутить удовлетворение от того, что моя кровь испортила футболку Ника. Мне было интересно, почувствую ли я самые крохотные изменения, когда океан моего всевидения подстроится под произошедшее, приливами и отливами вынесет новые картинки с Ником без этой футболки. Но я ничего не почувствовала.
Ник затянул матерчатый жгут, и моя рука запульсировала. Слезы текли из глаз, но я поняла, что если открою рот, то не смогу его закрыть – только и буду делать, что кричать.
Ник просунул другую руку между нами, потянулся к моей ноге, отступил назад и, наконец, заключил меня в неловкие объятия. От него пахло пóтом, мылом Dove, сладким мороженым и, слабо, чем-то химическим. Краской, как я поняла – и чуть было не сказала об этом вслух. Но потом вспомнила: он не говорил, что что-то красил сегодня, – как же трудно иногда держать такие подробности в голове… Я закрыла глаза и стала ждать, когда подъедет лучший друг Ника и поможет мне добраться до машины, где я заляпаю кровью весь салон.
Глава шестнадцатая
Ник
В приемном отделении нашей местной скорой помощи было шумно. Сидевший на койке напротив седобородый старик хранил гробовое молчание, пока парень, что его сопровождал, бегал к аварийному выходу выкурить сигарету. В углу плакала маленькая девочка с распущенными косичками и ожогом на предплечье – облилась горячим супом. Мать подсовывала ей леденцы с сестринского поста, стоявшего в центре зала: ядро среди кучи каталок.
Когда мы приехали, интерн провел нас в свободный бокс, промыл рану Десембер и опрыскал обезболивающим раствором. Но как только он приготовился накладывать швы, прозвучал код экстренной помощи, поэтому он наскоро стянул края раны пластырем-бабочкой, приподнял ее руку и оставил мне подробные – и устрашающие – указания: поднять шум, если начнется кровотечение.
Я старался не думать о мистере Фрэнсисе, который приходил в себя здесь несколько дней назад. Я вытащил из кармана телефон и посмотрел на экран. Ни одного нового сообщения – с тех пор как Мэверик оставил нас тут.
– Если хочешь уйти, я не обижусь, – сказала Десембер. Снова. Она надела медицинскую робу поверх своей одежды. Она буквально тонула в ней. Ноги покрывала тонкая простыня.
Я покачал головой.
– Я с удовольствием останусь. То есть если ты хочешь, чтобы я ушел, я уйду. – Я покраснел. – Не хочу делать никаких предположений, но все это… фигово. Не хотел бы я торчать тут один.
– Да. Наверное, так и есть. – Десембер вытянула ногу и постучала по безжизненному экрану телефона, лежавшего на краю узкой койки. – Мой дядя не всегда проверяет сообщения.
Я поерзал на пластиковом стуле. По тонкой полоске кожи над поясом штанов пробежало статическое электричество. Мне пришлось надеть одну из белых футболок, которые комком валялись на заднем сиденье машины Мэверика, потому что моя, пропитанная свернувшейся уже кровью, лежала в больничном пакете. Мэв не был коротышкой, но искры и пощелкивания электричества по пояснице здорово напоминали о том, что я выше него на целых десять сантиметров.
– Ты в порядке? – спросила Десембер.
– Я? Это ведь не у меня на руке вырезан Гранд-Каньон.
Она покачала головой, на ее губах появился намек на улыбку.
– Я не это имела в виду. – Она постучала кончиком пальца по призрачно-белым «бабочкам». – Я имела в виду… вообще. После всего, что случилось на днях.
Мистер Фрэнсис. Задержка, действие, последствия. Все ли у меня нормально? Я снова пошевелился, морщась от очередной искры – как будто по коже щелкнули резинкой.
– Я собирался сказать, что никто меня об этом не спрашивал, но, думаю, это не совсем так. – Я посмотрел ей в глаза. – Я имею в виду, родители спрашивали, все ли у меня в порядке. Но они не знают всей правды.
– Было очень страшно.
Я не шевелился, чтобы избежать щелчков статического электричества.
– Не похоже было, что тебе было страшно.
Наверное, в моем голосе слишком явно прозвучала горечь, потому что Десембер наклонила голову и сказала с сочувствием:
– Все произошло так быстро. Честно говоря, я не успела испугаться.
Я скривился:
– В этом и разница между тобой и мной. Страх сожрал меня живьем.
Ну что, Ник Ирвинг, виновен ты или нет?
Виновен как хрен знает что.
Я не мог простить себя, ведь это значило жить в соответствии со лживыми фактами из статьи «ВозНик в самый нужный момент», а я этого не заслуживал. Мне было невыносимо пересматривать собственные воспоминания. Колени дрожат, я словно прирос к земле.
Мистер Фрэнсис покачивается лицом вниз на дорожке.
Десембер нажала на кнопку, изголовье кровати с механическим жужжанием приподнялось. Она опустилась на больничные подушки.
– Отвлеки меня, пожалуйста. Рука ужасно болит. Такое ощущение,