– Жесть какой красочный образ.
Она поджала губы:
– Давай сыграем в СЧУ.
– СЧУ?
– Да. Видел такое на Реддите? «Спроси о чем угодно».
– Я знаю, что это такое. Но лично никогда не играл.
– Отлично. Спрашивать будем по очереди.
– И какие правила?
– Никаких правил. Мы просто задаем вопросы.
Я прищурился:
– Любые?
– Ты можешь спросить о чем захочешь. Но это не обязательно должен быть какой-то большой секрет. Когда Обама играл в эту игру, он отвечал на вопросы о пиве в Белом доме.
Я засмеялся:
– Ну не знаю.
– У тебя есть идея получше? Если не хочешь отвечать, то просто скажи: «Я пас». – Она обвела здоровой рукой отгороженный ширмой бокс. – Здесь нет телевизора. Телефон у меня разрядился. И как ты сказал, все это фигово.
Я выпрямился:
– Кто первый?
– Эта честь выпала тебе.
– Хорошо. – Обдумывая вопрос, я сложил руки и стал осматривать щербатые потолочные плитки. – Если бы тебе не нужно было спать, что бы ты делала с освободившимся временем?
На ее лице расплылась ухмылка.
– Я бы сделала все возможное, чтобы изменить мир.
Впечатляюще.
– Довольно расплывчато. Но ответ хороший.
– Моя очередь. – Она сморщила нос, размышляя. – Когда ты в последний раз забирался на дерево?
– Давно вообще-то. Знаешь пруд в дальнем конце нашего комплекса, рядом с холмом?
– Холмом?
– Это горка для катания на санках. Мы с Мэвом раньше катались там на коньках, когда пруд замерзал. На берегу есть пара отличных деревьев, на которые можно было забраться, и мама посылала нас туда осенью и весной с черствым хлебом для уток. Так что давненько это было. Получается, я не лазал по деревьям лет пять или около того.
Седьмой класс? Когда мы перестали этим заниматься? Как часто вообще нужно лазать по деревьям?
Десембер посмотрела на свою поврежденную руку, скорчила гримасу и снова повернулась ко мне:
– Твоя очередь.
– Хм. Это самая сильная боль, которую ты испытывала в жизни? – Я провел пальцами от локтя до верхней трети предплечья, изображая ее рану.
Она рассмеялась:
– Эмоциональная или физическая?
– Эм… Я про физическую боль.
Десембер хитро улыбнулась:
– Я знаю, просто дразнюсь. Да, близко к правде, но у меня был серьезный перелом лодыжки, когда я училась в шестом классе. Неудачно приземлилась после сальто. Кость сломалась пополам.
Я представил себе этот звук и наигранно вздрогнул:
– Боже.
– Ага. Но страшнее всего было, когда я перелетела через руль велосипеда и удар выбил воздух из легких. – Она нахмурилась. – С этим ничто не сравнится.
– Со мной такое тоже было однажды, я поскользнулся на площадке у бассейна. – Я вспомнил, как меня охватила острая паника, когда я понял, что вокруг есть воздух, но вдохнуть я не могу. – Тренер сказал, что это спазм от удара тупым предметом. Он временно парализует диафрагму, и тебе кажется, что ты сейчас умрешь.
– Именно так. – Она сморщила нос. – Ладно, теперь ты. Назови три вещи, которые тебя бесят.
– Это не вопрос.
Десембер изобразила, что берет микрофон:
– Я выбираю категорию «Что бесит Ника?» за двести долларов.
– Ха! – выдал я, но не стал указывать ей, что и это, строго говоря, не было вопросом. – Что ж. Во-первых, люди, вторгающиеся в мое личное пространство. В частности, родители, которые лезут в мои школьные дела, и сестра – она вторгается в мое повседневное существование. Во-вторых, учителя, которые считают, что я не дотягиваю до уровня одноклассников, которым не нужна дополнительная помощь, чтобы соответствовать стандартам учебной программы. Несмотря на то что в классе всегда было несколько человек с дислексией, некоторые учителя упорно не воспринимают потребность в дополнительной помощи как норму. И наконец, чтение и головные боли, сопровождающие чтение, а иногда и письмо, хотя оно бесит меня уже не так сильно, как в детстве.
Темная прядь выбилась из распущенного хвоста Десембер, поймав оранжевый – цвета бархатцев – свет вмонтированных в потолок ламп. Она убрала ее за ухо.
– По второму пункту я тебя понимаю. По крайней мере, что-то похожее я переживала. Ситуацию «я и они».
– Как это?
– Это твой вопрос? – Десембер улыбнулась. – Шучу. Мы с дядей много переезжали. Я оказывалась новенькой чаще, чем знаменитости переживали «отмену». Сурово, знаешь ли.
Я помолчал, раздумывая. В младшей и средней школе у меня случался приступ тревоги всякий раз, когда класс наполнялся шорохом переворачиваемых страниц. Новеньким мне быть не доводилось, но я едва этого избежал и теперь мог лишь представлять все, что с этим связано.
Я выстроил стену между собой и Десембер. Из-за ее отказа раскрыть себя, стать той, кто действительно спас мистера Фрэнсиса. После этой проклятой статьи мое недовольство лишь усилилось. Это как в бородатом анекдоте про зебру, упавшую с лестницы, – я испытывал по отношению к Десембер все оттенки эмоций: и черные, и белые, и серые.
Но сейчас… у нас обнаружилось что-то общее? Оно смягчило серый цвет и превратило его в голубовато-фиолетовый оттенок сочувствия. Она знала, каково это – тревожиться. Или кого-то потерять.
– Что бы ты сделала, если бы нашла свою маму?
– О. Ничего себе. – Ее взгляд заметался по комнате. Казалось, она старается выхватить слова из воздуха, в котором те плавали, и связать их в нечто осмысленное. – Думаю, я бы захотела убедиться, что с ней все в порядке. И чтобы бабушка наконец обрела покой – перед тем как уйти. – Она на мгновение замолчала. – Так странно думать о том, как сильно я изменилась с тех пор, как мама ушла. Я была такой маленькой. Все время рисовала. Больше не рисую. Она бросила меня. А я выросла.
Эта девушка сидела тут, с парнем, которого едва знала, на ее руке зияла открытая рана. Одна. Без родителей. Она пережила такие потери, о которых я и помыслить не мог, – ее бросила мать, а бабушка вроде как была рядом, но уже не совсем.
Конечно, я очень горевал, когда умерла бабушка. Я никогда в жизни так не плакал и салфеток перевел столько, словно у меня был синусит. Страдание клубилось в каждом моем выдохе. Но шли дни, и в конце концов горе отступило. Грозовые тучи сменились кучевыми облаками, а потом выглянуло солнце. Теперь каждый раз, когда я ел домашние макароны с сыром или встречал триллер на полках «Бостонского мира книг», по венам проносился грохочущий поезд ностальгии, грусти и утраты – так быстро, что я не успевал запрыгнуть в него и отправиться в очередную кошмарную поездочку.
Я наклонился, уперся локтями в колени, думая о том, как выразить это чувство печали, сопереживания или товарищества – ведь мы оказались в одном и том же бассейне в одно и то же время, – но тут шторка с шумом отодвинулась. Я от неожиданности подскочил на стуле. Глаза Десембер округлились.
– Эван. Это ты.
– По крайней мере, видишь ты хорошо, скромный цветочек.
Скромный цветочек?
Он пересек крошечный бокс.
– Твой друг Мэверик пришел и рассказал мне, что случилось. Пожалуйста, скажи, что с тобой все в порядке. Ты в порядке?
– Лучше не бывает, – ответила Десембер, но прозвучало это не слишком уверенно.
– Что они дали тебе от боли? – требовательно спросил он. – Они ведь не давали тебе ничего серьезного?
– Только ибупрофен. Не волнуйся.
Он убрал волосы у нее со лба, а потом заметил меня:
– О. Привет. Я тебя откуда-то знаю?
Я не знал, как сказать этому огромному парню, от которого веяло какой-то супергеройской энергией, что иногда я проезжал мимо него на велосипеде или что моя мать и сестра от него в восторге. Я слабо помахал ему рукой:
– Я Ник.
– Он живет в нашем комплексе, – сказала Десембер.
Лицо Эвана посветлело, улыбка потянула бороду вверх. Перегнувшись через больничную койку, он пожал мне руку.
– Спасибо, что посидел с Десембер. Вызвать тебе такси?
Прежде чем я успел ответить, в бокс вошел интерн.
– Простите, что так долго. – Над бровями у него глянцевито блестел слой пота. – Готова наложить швы, о прекраснейшая из пациенток?
Эван скрестил руки на груди:
– Как вы могли оставить ее одну так надолго?
Интерн нахмурился:
– А вы кто такой?
– Близкий родственник пациентки, – ответил Эван, и его голос из супергеройского превратился в суперзлодейский.
Интерн повернулся к Десембер:
– Это правда?..
Она подняла руку, останавливая его:
– Правда. Это мой дядя. Он безобидный. И гораздо добрее, чем кажется.
Глаза интерна сузились.
– Сегодня у нас мало сотрудников, и, к сожалению, реальность этой работы такова, что у чрезвычайных ситуаций есть ранжирование. Поверьте мне. Сегодня вечером был не один